Случайный постYamamoto Takeshi:

Так в какой момент всё началось?

Тогда, когда в будущем услышал про смерть отца? Или когда проиграл впервые, самонадеянный слишком? Слышать о том, что не смог защитить, ничего не смог — неприятно. Настолько, что даже у него не получилось сохранить привычную лёгкость. Осознание липким и холодным застревает между рёбрами, медленно разъедает кости, разрушая их, точно ржавчина: мягкосердечность и добродушие — фатальны, не способны сохранить в руках даже то, что должен был держать крепче прочего. Если бы они приняли другое решение. Если бы он был сильнее. Если бы не колебался и не верил свято, что всё получится — словами и щадящим. Если бы, но. Им это по силам, думал он. Они справятся. Цуна справится, примет нужное, правильное решение. Цуна принял решение, что погубило их всех.

Или тогда, когда впервые встретил Скуало? «Оказывается, я совершенно не умею проигрывать», говорит в тот момент Ямамото, и дни теряют счёт. Это правда — он не умеет и не любит проигрывать. Правда — он хотел взять реванш. Но правда и в том, что что-то вскипает в груди, когда клинки сталкиваются, когда чувствует вкус крови во рту и запах её на чужих руках. Он хотел доказать себе, что способен заставить Дождь Варии воспринимать себя всерьёз. Он не хотел признавать, но чувствовал: рукоять катаны слишком хорошо лежит в руках, как будто так и должно было быть всегда, как будто она — его продолжение. Он оттачивал одно движение за другим, жадно впитывал техники, что показывал ему отец, и день с ночью потеряли всякие границы, обращаясь единым.

Читать полностью »

После мирной смерти Тимотео Савада Цунаёши становится десятым доном Вонголы. Реборн пропал и подозревается в убийстве Савады Наны. Тем временем неизвестная семья начинает действовать.

KHR! Vendetta del Caduto

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KHR! Vendetta del Caduto » Piazza G. Verdi № □ □ □ » Нет дороги назад [KHR!]


Нет дороги назад [KHR!]

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

dark!Ямамото ТакешиСупербиа Скуало
https://i.imgur.com/XWLTXH6.png
Don't be long, for the end is nigh.

Ямамото закрывает глаза и запрокидывает голову назад — холодные капли дождя обжигают кожу, смывают кровь с лица. Ветер завывает и скулит через разбитые окна здания напротив, и это почти умиротворяет. Почти, потому что Ямамото не помнит этого ощущения: может воссоздать до мелочей события давних дней, но не способен воссоздать эмоции; может повторить эмоции, но — не прочувствовать.

Чужое приближение слышит, но глаз не открывает, оставаясь почти неподвижным. Обманчиво расслабленный, уязвимый, но лезвие скрежетом по земле — достаточно только подумать и удар достигнет цели. Убить очень просто, Ямамото знает. Проще, чем отбить несущийся навстречу мяч в бейсболе. Но Ямамото не думает и не двигается, не наносит удар. Ямамото ждёт, потому что знает кто за его спиной.

Реборн говорил, что Ямамото прирождённый киллер, и был прав.

Реборн просил не забывать улыбки, когда они говорили об играх в мафию, но Ямамото — не помнит.

[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

2

Очень сложно разглядеть изменения в мальчишке сразу, на расстоянии — так и вообще невозможно. Для всех окружающих Ямамото остаётся прежним улыбчивым юношей, сменившим биту за плечом на катану. Сказать больше, не все близкие замечают подмену, продолжают общаться, как раньше, не видят за бесцветной улыбкой пустоты.

Скуало, впрочем, не слепец. Замечает изменения ещё из Италии, покуда мальчишка — уже молодой мужчина — орудует в Японии, и кровавый след за ним тянется на многие километры, бесконечно удлиняясь с каждой неделей. Пожалуй, именно в этом и заключается роль «лучшего киллера», но что-то в нем всерьёз не так. Всю свою жизнь Ямамото лишь играется, милует щедро и карает неохотно, всегда ищет иной способ разрешения конфликта, но — только не сейчас.

В нем что-то срывается подобно перетянутой струне. Иссушенное и обезвоженное, тлеет долго, выгорая изнутри, а после, наконец, перегорает. Переламывается с хрустом сухого дерева, падает долго, грузно, взмётывая фонтаны серой, грязной пыли. Это так очевидно, что Скуало удивляется, почему другие не видят? Даже думает поначалу, что ему лишь мерещится, но очень быстро убеждается в обратном. Достаточно лишь немного последить — и всё становится понятным.

Нечто темное теперь занимает оболочку улыбчивого юноши. Оно зреет в нем долго, давно, с той самой битвы за кольца, должно быть, и в конце концов прорастает, пускает корни, закрепляется — и расцветает во всей своей красе. Смело поднимает голову и, заполнив человеческую оболочку, будто пустую перчатку, управляет им, смотрит через пустые глазницы, обнажает зубы и растягивает губы, дёргая за мышцы и собирая кожу в требуемой последовательности; теперь нечто чужое и чуждое, страшное, незнакомое, непознанное улыбается друзьям и притворяется кем-то, кем никогда не было.

Наверное, это — вина Скуало. Не рассмотрел, не оградил, не предотвратил вовремя, теперь — это лишь его ответственность. Он много и часто размышляет об этом, покуда пытается придумать план, чтобы всё исправить. Есть ли вообще способ вернуть все на круги своя? Раньше ни с чем подобным ему не доводилось сталкиваться, да и не было необходимости: от тех, кто не мог вернуться из-за черты, он избавлялся без лишних сожалений.

Что же до Ямамото..

Избавиться от него будет не просто по ряду очевидных причин. Десятый Босс, ослеплённый игрой в дружбу со школьной скамьи, ни за что этого не позволит, да и сам Ямамото не станет покорно дожидаться отсечения собственной головы. Рассчитывать просто не на кого, Скуало до крошева скрипит зубами, осознавая, что сражаться ему придётся в одиночку, что нести этот крест и тащить эту ношу он будет вынужден самостоятельно.

Однако, Скуало все ещё тешится надеждой, возможно, ещё не поздно? Возможно, Такеши все ещё не пересёк черту? Возможно, до сих пор есть шанс.

Скуало отправляется первым же рейсом, но — не успевает. Вызнав на базе локацию чужого Хранителя, добирается на такси максимально близко, а когда дальше следовать на автомобиле больше нет возможности — бежит всю дорогу, поскальзываясь на мокрых камнях, проклиная чертов ливень и мешающие волосы, хлещущие по лицу плетьми, но упрямо следует до места назначения: туда, где у Ямамото очередное задание.

Ещё на подходе внутри поселяется чувство беды. Вокруг все темное, грязное, провонявшее страхом и пропитавшееся кровью. Молния вспышкой высвечивает место побоища. Задыхаясь от бега, Скуало замирает на расстоянии от единственного силуэта, что все ещё способен держаться на ногах. Убийца даже уставшим не выглядит, только держит катану опущенной очень низко к земле, так что касается остриём почвы. Новая вспышка отражается на лезвии, блестит в каплях дождя и чужом взгляде.

— Что ты наделал.., — сперва шепчет, а после кричит, перекрикивая рёв ветра с громом: — ЯМАМОТО!!

Ладонь автоматически сжимается в кулак, Скуало хищно пригибается, готовый к броску, словно дикое животное. Он знает, что Такеши теперь хорош, нереально хорош! Не верится, что им придётся сражаться взаправду. Не на тренировках или за глупые кольца. Не по прихоти суда и наблюдателей. Не по приказу начальства, не за честь и амбиции своих боссов. Это — только между ними, только для них двоих. Скуало нервозно кривит угол рта, во вспышках молний пытаясь рассмотреть в лице напротив хоть что-то, ещё остающееся от прежнего мальчишки.

— Ты перешёл черту. Это было так необходимо?? Посмотри, посмотри вокруг! Скажи, что сожалеешь. Признай, что оступился.

«Мы вместе всё исправим.»

Мафия — это строгие правила. Мафия — это чёткие законы. Мафия — это нерушимые границы дозволенного. Если не соблюдать их, всё быстро полетит к чертям. Ямамото знает — тот, прежний Ямамото знал это и всегда уважал, но — что же с ним теперь? Не нужно даже всматриваться в искромсанные тела, чтобы понимать, что рамок для этого существа больше не существует. И лишь дело времени, когда оно придёт за остальными из Семьи, ощутив неутолимую жажду крови.

Дождь лупит прямо в лицо, по глазам, Скуало коротко утирается рукавом, таким же насквозь мокрым, как и он весь целиком. Погода просто подстать урагану в его душе, но ему плевать — ничто не помешает его праведной каре. Они это начали, они и закончат. Здесь. Сейчас. Очередная молния отражается на лезвии — и варийский капитан срывается с места в одно неуловимое движение, с силой отталкивается от мокрой земли и подпрыгивает, обрушивая меч на бывшего ученика со всей имеющейся силой. Похоже, разговаривать тут бесполезно, но, возможно, чуть позже у Ямамото все ещё будет шанс одуматься и раскаяться перед смертью, все же — рука Скуало дрожит — он не собирается всерьёз убивать запутавшегося щенка, хотя и осознаёт необходимость хорошенько его потрепать в воспитательных целях.

+3

3

Так в какой момент всё началось?

Тогда, когда в будущем услышал про смерть отца? Или когда проиграл впервые, самонадеянный слишком? Слышать о том, что не смог защитить, ничего не смог — неприятно. Настолько, что даже у него не получилось сохранить привычную лёгкость. Осознание липким и холодным застревает между рёбрами, медленно разъедает кости, разрушая их, точно ржавчина: мягкосердечность и добродушие — фатальны, не способны сохранить в руках даже то, что должен был держать крепче прочего. Если бы они приняли другое решение. Если бы он был сильнее. Если бы не колебался и не верил свято, что всё получится — словами и щадящим. Если бы, но. Им это по силам, думал он. Они справятся. Цуна справится, примет нужное, правильное решение. Цуна принял решение, что погубило их всех.

Или тогда, когда впервые встретил Скуало? «Оказывается, я совершенно не умею проигрывать», говорит в тот момент Ямамото, и дни теряют счёт. Это правда — он не умеет и не любит проигрывать. Правда — он хотел взять реванш. Но правда и в том, что что-то вскипает в груди, когда клинки сталкиваются, когда чувствует вкус крови во рту и запах её на чужих руках. Он хотел доказать себе, что способен заставить Дождь Варии воспринимать себя всерьёз. Он не хотел признавать, но чувствовал: рукоять катаны слишком хорошо лежит в руках, как будто так и должно было быть всегда, как будто она — его продолжение. Он оттачивал одно движение за другим, жадно впитывал техники, что показывал ему отец, и день с ночью потеряли всякие границы, обращаясь единым.

Реборн говорит: «Ямамото Такеши прирождённый киллер».
Ямамото улыбается. Смеётся. Кажется, не воспринимает эти слова всерьёз, пропускает мимо ушей, принимает за часть игры в мафию, как и всегда. Кто в здравом уме послушает подобные слова, задумается над ними? Ямамото было пятнадцать, у него был бейсбол, которым он жил и дышал, у него появились друзья, с которым он разделил эти игры и с которыми он хотел идти нога в ногу. Ямамото был — беззаботность в чистом виде. Он не обращал внимание на эти слова, ему нравилось играть с Реборном, но слова — ядом растекаются по венам, паутиной из тёмного и густого, корнями в сердце.

Или может всё началось, когда он стоял на крыше школы, готовый сделать шаг вниз и покончить с жизнью? Тогда это казалось единственно-верным решением. Не было смысла, как желаний не было тоже. Сломанная рука — поводом, что подталкивает в спину: достаточное оправдание, чтобы не сомневаться. Ямамото и правда сделал бы это. Он собирался, но Цуна дал ему смысл, отсрочил, добавил времени. Он не должен был тогда протягивать Ямамото руку.

Ямамото не знает когда всё началось, возвращаясь мыслями назад, он думает, что нет в этом никакого «начала» — так было всегда. «Что-то сломалось в нём внутри», сказал бы кто-нибудь, но правда в том, что не сломалось — было всегда, скребло и прорывалось иногда во взгляде, пока не расцвело в груди аконитом. Ямамото помнит: ему на самом деле нравилось с Цуной, с Гокудерой, с ребятами. Ему нравились эти игры — это было весело. Он думал, что так будет всегда. Не чувствовал страха, как не чувствовал сомнений: его это увлекало с головой, ему нравилось разделять это на всех, идти нога в ногу. И он не отдавал себе отчёта в том, что каждый шаг — гулким эхом внутри. Чем громче Ямамото смеялся, тем больше пустого в нём было.

В сущности, всё это закономерно, думает Ямамото, каждый его шаг и каждое решение приближало к этому моменту. Нет ничего странного в том, что сейчас в его ударах нет слепой наивности — они рубят и режут, решительно и насмерть, отнимая чужую жизнь без колебаний. Этому его учил Скуало. Ямамото не чувствует сострадания, как не чувствует сожалений — он смотрит на кровь стекающую с лезвия катаны равнодушно, на тело, рухнувшее в грязь не смотрит вообще. Это неважно. Убить так легко и просто — до смешного. Так можно ли сказать, что раньше было иначе? Ямамото не знает. Он верил в Цуну и его идеалы. Верил, что всё можно решить мирно, и так — правильно. Это сущий бред. В мафии не может быть слова «мирно»: отбрось игры и останется тёмное, пропитанное кровью. Он верил и помнил, как нравилось. Как улыбался и как увлекало. Ямамото улыбается и сейчас, но сейчас это — заученные реакции, он не чувствует ничего. Помнит, но воспроизвести не может: эти воспоминания такие же, как заученные факты — сухие и обезличенные, в них только информация, ничего больше. Ямамото может сыграть любую эмоцию, выразить то, что от него хотят и ждут увидеть. Ему верят, и это тоже смешно. Ямамото не чувствует ничего, выгорает. Удовлетворения от того, что он наблюдает как чужая жизнь угасает от его рук он тоже не чувствует. Он хотел бы сожалеть об упущенном, но и этого не может. Нельзя воспроизвести с ювелирной дотошностью то, чего в нет в тебе изначально.

Дождь размывает рыхлую землю, стекает за шиворот и обжигают кожу. Ямамото слышит — чувствует — чужое приближение и знает, что это Скуало. Догадывается, что тот здесь совсем не потому что хотел скорее увидеть своего ученика.

Всё закономерно. Вложенный меч в руки, битвы, где ставка твоя жизнь, будущее, где ломит позвоночник гнетущим, и Ямамото впервые чувствует страх, понимает. Обучение у Супербиа Скуало.

Всё закономерно, так почему тогда Скуало — не понимает? Лезвие катаны скрежещет по земле, Ямамото небрежно закидывает её на плечо и медленно выдыхает. Улыбается непринуждённостью и пустым, поворачиваясь. Ямамото по глупости думал, что именно Скуало сможет понять: не ему говорить об отнятых жизнях. Ямамото заблуждался. Почти чувствует досаду, почти жаль. Он наблюдает за учителем нечитаемым взглядом и думает, что его движения, весь он, всё ещё завораживают. Скуало дал ему больше, чем думает, но это неважно. Неважно, потому что сейчас его намерения направлены против Ямамото. Какое противоречие, думает Ямамото и делает один шаг назад, давая себе больше опоры, легко взмахивает рукой, разрезая воздух и капли дождя, гнёт кисть, отбивая обрушившийся удар на себя нарочито просто. Лезвия искрят, но сейчас не так, как было раньше, сейчас Ямамото ничего не чувствует, кровь не закипает и желания не уступать у него нет. Ямамото уверен в себе и должен сказать за это спасибо именно ему, Скуало. Чужие эмоции вибрируют, чужим эмоциям вторит раскат грома; яркая вспышка вновь ломает небо на пополам, и то содрогается. Ямамото предпочёл бы не сражаться с ним и не потому что не хотел умирать: свою жизнь он ценит точно так же, как и тогда, когда стоял на крыше школы — у него нет жажды и нет отчаянного желания дышать. Но и подставляться под удар, отдавать преимущество в чужие руки он тоже не собирался. Это глупо и в этом не было смысла.

— Разве тебе говорить об этом, Скуало? — Ямамото смеётся и вместе со смехом бьёт по диагонали, вверх — не чтобы ранить, но чтобы отвести от себя удар, оттолкнуть меч и образовать дистанцию: — Вы этого хотели, учитель, и вы научили этому меня. Это лицемерие, не находите? — его голос звучит непринуждённо, в его голосе нет укора и нет сожаления, лишь привычная лёгкость, столь неуместная сейчас.

— Уходи. — Ямамото предпочёл бы не сражаться со Скуало. Ямамото всё равно, если посчитают, что он и правда перешёл границы, но это — заблуждение. Нельзя убить одного и считать себя непогрешимым, оправдываясь тем, что то лишь необходимость. Нельзя оставлять угрозу в живых, ссылаясь на правила, и тешиться мыслью, что впредь всё будет иначе: не будет — это лишь отсрочит время, даст возможность нарастить силу, чтобы в следующий раз нанести удар фатальный. Ямамото всё равно, что будет дальше, даже если дальше — уйти из Вонголы: он извинится перед Цуной в таком случае, Цуна заслуживает этого; Цуна идеалист, но Ямамото всё ещё считает его другом. Быть может, с этого всё и началось, с желания защитить его идеалы.

— Я не хочу с тобой сражаться, Скуало. — Ямамото перестаёт улыбаться, кажется расслабленным — он и правда расслаблен, но было бы глупо думать, что то равнозначно уязвимости: если надо будет, он не станет колебаться. Даже, если это Скуало. [status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+3

4

Слова Ямамото звенят в ушах, раскалывают что-то внутри черепной коробки и ослепляют вспышкой также легко, как пронзительная молния разрывает чёрное небо. Скуало мотает головой и по-звериному утробно рычит, клокочет низко: звук рождается изнутри, идёт от груди и застревает за оскаленными зубами; да, он виноват, пожалуй, как же сильно и как во многом он виноват! Но только — не в этом. Не в том, что сталось с Ямамото Такеши.

Всё это можно закончить быстро, но — и в этом Скуало повинен тоже — его рука дрожит, удар не такой быстрый и чёткий, не такой сильный, как может быть. Он медлит, теряет драгоценные мгновения, физической слабостью допускает мысль о том, что сможет хоть что-то исправить — и это делает его атаку не смертельной, скорее упреждающей, простой и неопасной демонстрацией силы вместо карающей. 

Ямамото показательно спокоен, даже ленив. Парирует удар — и отводит в сторону играючи, всего одной рукой, словно отмахивается от надоевшего комара. Скуало вынужденно отступает, откинутый на прежнюю дистанцию, перегруппировывается и снова поднимает меч, хотя уже понимает, что это бесполезно. Осознание столь сильное и четкое, что это удерживает его на месте, приковывает и не отпускает; он не сводит напряженного и вместе с тем поражённого взгляда с мальчишки, что повзрослел и расцвёл слишком быстро. Когда это произошло? Почему никто не заметил? Как он сам пропустил подобный момент, поворотный, потрясающе значимый! Пожалуй, и в этом тоже — вина Скуало.

Свет от молнии дрожит в отражении на лезвии, танцует, ускользает, вытягивается по всей длине быстрой вспышкой и срывается с острия вместе с дождевой водой. Земля под ногами расползается, проседает лужами и мокрой грязью, так что ботинки вязнут; не самая подходящая местность для боя на мечах. Впрочем, бывали ситуации и хуже, сражаться по колено в воде на очередных руинах, к примеру, гораздо сложнее, но прямо сейчас Скуало понимает, что любая мелочь, способная помешать, отвлечь или затормозить, станет для него фатальной. Ему потребуются все силы и все его умения, чтобы обезвредить эту бомбу замедленного действия, и даже так — шанс на победу крайне не велик; он прекрасно себя оценивает, но ещё лучше сейчас оценивает силы противника.

Противника? Ускользающая мысль отдаёт болезненным уколом в мозгу. Ямамото выглядит совершенно также, как и раньше. Даже смеется негромко, улыбается после, будто все ещё тот самый неловкий школьник, навязанный в ученики случайно и почти что против воли. Тот самый ребёнок, чистый и яркий, что смотрел с преданностью, впитывал знания словно губка и всегда старался изо всех сил. Никогда не сдавался и не жаловался, продолжая улыбаться назло и вопреки всему. Считать его неприятелем неудобно, неприятно, до царапающего в груди мучительно. Скуало слишком привык к нему, чтобы переключить своё восприятие по щелчку, но — это нужно сделать прямо здесь и сейчас, иначе ему не выстоять в сражении против этого монстра.

Ямамото перестаёт улыбаться - также резко, будто кто-то выключил единственный источник света в темном помещении; с очередной вспышкой молнии улыбчивое лицо превращается в безымоциональную маску. И хотя Скуало замечал это и раньше, умело спрятанное за фальшивой улыбкой, то теперь видит ярко и четко, без ширм и притворств. Сидящее внутри безразличие, прорастающее чёрным и поглотившее его — безумие? — другого слова и не подобрать, оно течёт в его венах, метаморфируя сознание, изменяя принципы, ломая и подстраивая под какие-то совершенно иные реалии.

Скуало в отчаянии думает, что этого — уже не изменить, этого — не исправить. Сильнее сжимает кулак, и выставленное перед грудью лезвие в защитном жесте больше не дрожит. В нем нет сомнений и нет страха, в нем остаётся одна лишь отчаянная решимость.

— Не я сделал это с тобой, — контрастно обычному возбуждению, голос звучит тихо, почти не слышно за раскатами грома, но он точно знает, что Такеши услышит даже шёпот: — а ты сам.

Кажется, что между ними  до предела натянута наэлектризованная красная нить, бьющая током в обе стороны; между ними — не бушующая непогода, а штиль перед бурей, оглушающий тишиной, пугающий больше самого сильного урагана; между ними — чернота и пустота, в которой никого и ничего кроме них двоих; и, закрывая глаза на мгновение, Скуало прислушивается к ощущениям, тянется через дождь, грязь и молнии, пытаясь уловить хотя бы отголосок тех лучиков солнечного тепла, что всегда ощущал возле своего смешливого ученика — но груди касается морозным инеем, толкает невидимой рукой, стегает режущей наживую плетью, ударяет маслянистым ядовитым шипом и, задыхаясь, он торопливо возвращается к реальности, не на шутку встревоженный тем, что теперь чувствует по отношению к оппоненту.

Он убьёт меня.

Мысль такая простая и четкая, что даже испугаться не получается. Ямамото теперь сильнее, Ямамото молод и тренирован, Ямамото годами оттачивал свой навык — не ради лишь этого момента, но почему-то иначе думать просто не получается. Ямамото теперь ничего не чувствует, для него больше нет рамок и границ, никто для него не авторитет и не указ, он сам решает — и выбирает путь наименьшего сопротивления. Убить, будто нет никаких прочих вариаций. Это дорога в один конец, это маршрут в никуда. Как жаль, что он сам этого не видит.

— Ты сбился с пути. Нам придётся сражаться.
Я тоже этого не хочу, сжимая сердце, бьется по венам, наполняет его целиком, отдаётся пульсирующим эхом в каждой клеточке, но нам придётся. Если только ты послушаешь.. нет, не имеет смысла говорить вслух, Ямамото [уже] не слышит. Единственный способ его убедить и заставить одуматься, это выбить катану из его рук, доказать силой — и, возможно, тогда…? Скуало до скрипа сжимает пальцы, ему страшно облажаться, страшно проиграть — но страшно не за себя и свою шкуру, страшно за пацана. Как бы патетично не звучало, а это в буквальном смысле финальный бой за его заблудшую душу.

Скуало кривит губы, достаточно мыслей, довольно болтовни! Знает, что ему не выиграть, но отступить попросту не может. Неторопливо переставляя ноги, чвакает грязью, бредёт по широкой дуге вокруг, медленно сужая круг, уменьшая расстояние, будто всамделишная акула. Замирает, выбрав удачное расположение, и для начала взмахивает лезвием, силой удара разметывая обильную дождевую воду с текучей грязью вокруг, надеясь прикрыть свой манёвр, и если не попасть в глаза и лицо, заставляя пропустить момент рывка, то хотя бы отвлечь; выставляя лезвие остриём вперёд, будто пику, неудержимо рвётся вперёд. Единственный его шанс — закончить все быстро, не ввязываясь в долгий бой, иначе то чудовище, что пробудилось среди трупов и крови, его уничтожит прямо здесь и сейчас, без сомнений, без сожалений и без сочувствия, ни разу не дрогнув.

+3

5

Наверное, это было ожидаемо, думает Ямамото. Весь путь, проложенный с первой игры в мафию, до встречи со Скуало и сегодняшнего дня. Даже погода благоволит, как в лучших традициях напряжённых сцен в кино — нагнетая и яростным проливным дождём размывая землю. Скрывая происходящее от посторонних глаз. Только смотреть сейчас некому: выживших не осталось, Ямамото позаботился об этом, никто сюда не придёт, и Скуало не должен был. Только напряжения Ямамото не чувствует, ничего не чувствует, ему — всё равно. Всё равно на то, что на его руках отнятые жизни. Всё равно на кровь вокруг. Всё равно даже на слова Скуало. Впрочем, последнее отзывается досадой. Ямамото жаль. Жаль, потому что он на самом деле думал, что именно Скуало сможет понять, именно Скуало увидит и примет — не откажется, направив против него оружие, будто бы так правильно, по чести, остановить его, Ямамото, во что бы то ни стало. Но от чего Скуало собрался останавливать его? Он пришёл слишком поздно и его слова не изменят того, какой есть Ямамото: если бы это было так просто, то, наверное, и Ямамото сейчас жил бы другой жизнью, был совсем другим.

Жаль, потому что не было никого, кто знал бы Ямамото так же хорошо. Кто должен был понимать, выбивая дурь раз за разом и наставляя его на путь без сожалений и сомнений. Заставляя относиться к фехтованию и мафии серьёзно, к сражениям — безжалостно. Какая ирония, думает Ямамото: стоило ему поступить именно так, как тот того и хотел, как Скуало воспротивился.

— Неправильный ответ, Скуало, — спокойно замечает, не изменившись в лице и не двигаясь.

Он не обвинял Скуало, лишь указал, что брал пример с лучшего фехтовальщика, которого знал, запоминал и прислушивался, и, в конце концов, последовал его наставлениям. Вины, в сущности, ни за кем и быть не может, Скуало так и не понял этого. 

— Я всегда был таким. Стоит ли попрекать меня в том, что ты этого не замечал?

Какая ирония, ведь у каждого из Варии на руках крови больше, чем у него самого: за упущенными годами невозможно угнаться, сколько бы времени не прошло — Ямамото не держал меч руках с детства и жил совсем в другой среде, Ямамото тешился простыми мечтами, ставил перед собой такие же простые цели. Ему достаточно было быть лучшим в бейсболе, достаточно было людей рядом, достаточно — просто быть. Так он думал, убеждал себя в этом раз за разом и беспечным смехом отмахивался от того, что призвание его в другом, отмахивался от гулкого под грудью и назойливого в душе. И, в сущности, для чего?

Скуало всё испортил.

Он не выбрал его, даже не попытался. И глупо, в общем-то, было ожидать этого: Ямамото всегда знал, что для него он просто назойливый ученик, которого и принял тот лишь потому что Ямамото обладал талантом в том, что было близко самому Скуало. Ямамото знал — есть только одна сторона, которой Скуало будет беспрекословно предан, несмотря ни на что и вопреки всему. И эта сторона никак не касается его, Ямамото, не имеет к нему никакого отношения. Это было бы тоскливо, если бы Ямамото давно не осознал, что по другому и быть не могло: невозможно заставить человека чувствовать то, что хочется тебе, невозможно навязать свою точку зрения и нет смысла в том, чтобы оправдывать себя.

Ямамото не чувствует вины. Не считает, что перешёл границу. Ямамото просто сделал то, что должен был и чему его учили. Эти люди были прямой угрозой для Вонголы. Эти люди не пощадили бы никого и начали бы с самого простого, ударив по слабым местам без зазрения совести: они и собирались — Ямамото остановил их. Так в чём его вина? В том, что он хорошо справляется со своими обязанностями? В том, что он не дал им второй шанс и повода объясниться? В том, что защитил Цуну, семью? Ямамото никогда не признает в этом своей вины, даже если об этом будет твердить каждый, и после этого Цуна попросит вернуть ему кольцо. Он вернёт, не станет спорить, но просить прощения за то, что хочет сохранить то единственное, что осталось неизменным в его жизни, Ямамото не станет. Пусть его собственные эмоции, словно река в пустыне — высохли, обратились сухим песком, не способным стать спасением, — но он всё ещё ценит то, что у него есть: Цуну и Гокудеру, ребят и Вонголу, что объединила их всех; Скуало. Ямамото никогда бы не принял другое решение, даже зная к чему оно его приведёт, просто потому что не протяни ему тогда Цуна руку, не предложи ему присоединиться в мафию Реборн — ничего бы не было. И Ямамото, возможно, уже не было бы. Ямамото знает: для многих было бы лучше, если бы он никогда не брал меч в руки, многие не поймут пустого и равнодушного, слишком легко отнимающего чужие жизни — это против принципов, за которые они боролись, против желаний Цуны. Но Ямамото эгоистичен всё же: он хочет сохранить хотя бы иллюзию былого. Так долго, сколько это будет возможным.

Ямамото выбрал меч — не бейсбол, не глупую мягкосердечность и не беспечность во взгляде на происходящее. Ямамото больше не тратит драгоценные секунды на то, чтобы повернуть катану обратной стороной, наносит удар — острой, без колебаний и сомнений убивая. Ради того, чтобы стать сильнее и защитить. Чтобы никому не проиграть и не допустить ошибок. Не обманывать самого себя. Закрывая глаза и прислушиваясь к себе, он легко может представить холст, залитый чёрной краской: то, что было под ней, останется лишь в памяти. Наверное, так ощущаешь себя, находясь в невесомости: глухая тишина в абсолютной темноте и безмолвие, распростирающееся на бесконечность. Он позволил сгореть всему, перестав гоняться за иллюзорным и перестал плыть против течения, беспрекословно приняв все правила игры. Смешно. Именно это стало причиной трещин в привычной картине мира.

Скуало говорит: «Нам придётся сражаться», — но что-то, тем не менее, осталось неизменным — Ямамото всё ещё предпочтёт избежать бой тогда, когда это не кажется необходимостью. И Ямамото хотел бы избежать боя со Скуало, ведь он означает перечеркнут всё безвозвратно. Это значит, что даже иллюзий уже не будет, ничего не будет. Скуало отнимает у него последние крупицы живого, но Ямамото не может даже разозлиться на него за это, Ямамото просто жаль. Жаль, что тот оказался по другую сторону. Жаль, что слышать не хочет. Жаль: его цели, приоритеты и желания — никак не пересекаются с Ямамото. Ямамото смотрит на Скуало и думает, что сейчас он должен был почувствовать досаду, разочарование и колючее, противящееся происходящему, но он ничего не чувствует, кроме сожаления. В конце концов, нет смысла убиваться по тому, чего никогда у тебя не будет в руках — куда рациональнее принять действительность. В конце концов, какая разница, что Ямамото перестал отрицать, что изломанный с самого начала, бракованный? Он всё ещё может легко улыбаться, по тем же причинам в сущности, просто сам — пол и пуст, лишён яркого и искрящего.

Но для Скуало разница есть. Настолько острая, что он не собирается отступать. Ямамото снова улыбается — коротко и едва различимо, — говорит, цитируя заученное:

— Члены мафии не должны доставать оружие если не хотят его использовать.

И Скуало не хочет, Ямамото знает. Не хочет и сам Ямамото этого, но учитель отказывается слушать, упрямо готовится к атаке. Как жаль, и правда, думает Ямамото, закрывая глаза: ему не нужно видеть, не всегда стоит полагаться на глаза — этому его тоже научил Скуало, — прислушивается к чужим шагам, что становятся ближе, к звукам капель дождя, что разбиваются о землю. Ямамото не видит в непогоде преграды для себя, в конце концов, это — его стихия. В конце концов, его первый бой тоже был не в самых простых условиях, но даже тогда он не боялся и не мешкал, так почему он должен сейчас испытывать хоть какие-то сложности или лишние эмоции?

Ямамото опускает руку с катаной, небрежным взмахом очерчивает понятную только ему границу у земли и чутко реагирует на колебания в воздухе, когда Скуало останавливается, готовясь к атаке. Ямамото знает — Скуало не будет ждать и тратить секунды, атакует тут же, и сам не разменивается на лишнее и пустое: перехватывает катану обратным хватом в тоже мгновение. Шибуки Амэ, мысленно проговаривает он, открывая глаза, когда образует защитный вихрь вокруг себя. Забавно, думает Ямамото, он совершенно не чувствует жажды убийства от Скуало, он чувствовал её в первую встречу, но — не сейчас. На мгновение он даже думает не отбивать несущийся в его сторону удар и не уворачиваться, подставиться вот так глупо и просто: может тогда Скуало отбросит эту упрямую и нелепую в своей сути решимость? — но в последний же момент отскакивает в сторону. Ботинки проваливаются в грязь, под ладонью — рыхлое, холодное, по руке стекает кровь. Лезвие всё же задевает его: разрезает ткань одежды на предплечье, кожу, — но Ямамото не обращает на это никакого внимания, Ямамото сам виноват, что на секунду замешкался, Ямамото это не помешает держать катану в руках.

— Остановись, Скуало. — Говорит он, одним слитным движением оказываясь у него за спиной и сжимая пальцы на чужом запястье: Я не хочу сражаться с тобой. Это бессмысленно. Не вынуждай меня, прошу. — Ямамото искренен в этих словах, он правда — не хочет. Не хочет рушить всё по такой глупости, не хочет направлять оружие против того, кто научил его так многому и кто направлял его по этому пути всё это время. Кто значил для него — так много.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

6

Да, черт возьми, трижды да: члены мафии не должны обнажать оружие, если не желают его использовать, но.. Скуало вынужден. Он поставлен в условия, когда иначе попросту нельзя. Потому что если не сделает этого здесь и сейчас, после — обязательно пожалеет, и не только он — они все невыразимо пожалеют, что не устранили эту проблему ранее, до того, как монстр внутри улыбчивого мальчишки раскроет свой полный потенциал.

Впрочем - он уже. Невероятно силён, тренирован и умел. Переиграть его будет ужасно непросто, и всему этому Скуало научил его сам, о чем невыразимо сожалеет — но вместе с тем и гордится. Нет большей чести для учителя, нежели видеть успехи своих учеников. И прямо сейчас он видит, видит бывшего подопечного насквозь: его силу, его таланты, его реальные умения. Всё это время Ямамото тренировался отчаянно и остервенело, будто от этого зависела чья-то жизнь, а после оттачивал навыки в реальных боях и сражениях, кровопролитных заданиях. Наверное, не стоило возлагать на него столь многое, но без этого Такеши бы не раскрылся, остался бы срединной посредственностью, лишенный особенностей, затухший среди красных огоньков, ограничивающих его развитие и не дающих достичь реальных высот.

Скуало качает головой и крепче сжимает рукоять, ставшую мокрой от бесконечного ливня. Всего один верный удар — и все будет закончено. Всего один. Он закрывает глаза в последний момент и врет сам себе о том, что сделал это из-за взметнувшегося ветра, но — он просто не хочет видеть. Не хочет увидеть, как лезвие пробьёт грудную клетку, выходя со спины, не хочет увидеть последние мгновения кого-то, ставшего невыразимо дорогим за это время…

Такеши уходит из-под удара, он все ещё жив, но на лезвии меча остаётся кровь, кровь струится по руке вонгольского Хранителя, стекает под рукавом и сочится между пальцами, пачкается по рукояти и лезвию катаны. И непрофессионалу понятно, что рана не смертельная, удар прошёлся по касательной, лишь оцарапав, но - у Скуало дрожат руки, и он ненавидит себя за слабость. Эта кровь.. Его кровь. Если бы удалось попасть? Если бы получилось достичь цели? К горлу подкатывается комок тошноты, перед глазами плывет. Скуало убивал многих, испытывая при этом одно сплошное ничего, но сейчас ему физически плохо, его почти трясёт и выворачивает наружу, кажется — еще секунда! — и его будет рвать собственными внутренностями.

Спокойно, останавливает сам себя и силится не смотреть на разбавленную к этому моменту дождевой водой кровь. Старается относиться к этому, как к закономерности, как к чему-то правильному и логичному, как к тому, что уже давно должно было быть сделано. Нельзя медлить или сожалеть. Или ты хочешь, чтобы это чудовище в следующий раз стояло на пороге Варии и готовилось вас всех перерезать, посчитав угрозой? А кто после них — Облако, Гроза, Ураган? Само Небо? Нельзя допустить этого, нельзя!!, Скуало отвешивает себе мысленную затрещину, повторяя словно мантру: должен, обязан, сможет.

Кто, если не я? Это — моя ошибка, моя ответственность.

Наконец, ему удаётся поднять взгляд. Чтобы моментально ощутить укол ужаса: Ямамото уже нет перед ним. Зато за спиной слышится уверенный голос, спокойный и обманчиво мягкий; запястье обжигает чужим прикосновением. Скуало испытывает острую потребность дернуться и отстраниться, в голове крутятся варианты один страшнее другого, но почему-то он уверен, что в такой позиции бывший ученик не станет атаковать. Он способен победить и в честном бою, ему незачем коварно протыкать учителя катаной со спины.

— И что тогда? Что будет, если я отступлю?

Горло хрипит, горло раздирает словами.

Дождевая вода кажется ледяной, закатывается за шиворот и вызывает колючие мурашки под униформой. Скуало переводит взгляд в бок, но ему никак не удаётся рассмотреть лица того, кто стоит позади. Повинуясь иррациональному порыву, он чуть приподнимает лезвие своего меча и косится в дрожащее неверное отражение, которое искажает знакомое лицо до невозможности. Человека за плечом сложно узнать, это будто и не человек вовсе.

Завязывать диалог кажется дерьмовой идеей, но внезапно — ему действительно хочется знать. Что Ямамото сделает, если Скуало подчинится и сложит оружие? Убьёт из милосердия прямо сейчас? Заставит смотреть на все, что станет совершать дальше? В груди всё туго закручивается, лишая возможности вдохнуть, и перед глазами все плывет от бесконечного дождя — от ощущения чужой, давящей силы — от осознания собственной никчемности. Из-за сжатых до хруста зубов рвётся утробный рык: нет уж, еще не проиграл, все еще может сражаться! Даже если того не хочет.

Круто изворачиваясь в чужих руках (плевать хотев на собственное запястье, даже если вывернет или сломает его к чертям), Скуало бьет лезвием наотмашь, рубит воздух между ними в попытке заставить себя отпустить. Ямамото либо разожмёт пальцы, либо останется без руки, что будет довольно иронично: два лучших мечника с культяшками, что за фарс. Он так напряжен, что хочется рассмеяться в голос, лишь бы немного ослабить натянутые нервы, позволить себе выдохнуть и мыслить рациональнее.

Скользя ногой по размытой почве и чуть увеличивая дистанцию, Скуало удерживает лезвие перед собой, чтобы не позволить Такеши приблизиться. Жадно смотрит в его лицо, но вопреки безумным фантазиям — в нем нет ничего демонического, это все тот же улыбчивый ребёнок, потерявшийся в уставшем взрослом, и что-то внутри сердца разрывается от этой мысли.
— Скажи, — не просит, а почти умоляет, сам не замечая этого в своём голосе. Не хочет обмануться, но хочет быть обманутым. Яростно смахивается налипшие волосы с лица, и смотрит смотрит смотрит на распоротый пиджак в месте ранения, набухший багровым, — что ты сделаешь? До чего в итоге опустишься, получив соответствующий приказ? И меня
голос срывается, в горле булькает вместе с ливнем, ему делается невыносимо противно от самого себя. Кричать уже не получается, приходится перейти на неразборчивый шёпот.
«И меня тоже устранишь?»
Перчатка на ладони скрипит от силы сжатия. Скуало готов кинуться в любое мгновение, словно обезумевший, но — он все ещё хочет услышать, все ещё хочет понять.

+2

7

«И что тогда? Что будет, если я отступлю?» — говорит Скуало, и Ямамото улыбается мягче, пусть эту улыбку сенсей и не увидит и даже не почувствует. Голос чужой — хриплые раскаты, и Ямамото нравится, как он звучит, всегда нравилось. Было в чужом голосе что-то магнетическое и обволакивающее, когда сенсей не кричал, особенно — когда говорил тихо и спокойно. Его хотелось слушать, не всегда — прислушиваться. Убаюкивал и умиротворял. Как жаль, Скуало делает всё, чтобы отнять у него и эти минуты спокойствия. В сущности, какой глупый вопрос, а-ха. Разве не очевидно изначально, что Ямамото не собирался выступать против него? Разве не понятно почему он стал — таким. Ямамото хороший ученик. Наблюдательный. За смехом и беспечностью всегда стояли проницательность и сосредоточенность. Ямамото всегда всё видел и замечал, слушал и прислушивался, старался ничего не упускать. Ямамото всегда знал значимость уроков от Скуало ли, Реборна или жизни, и знал: он должен стать сильнее, настолько сильным, чтобы никто не мог выстоять против, чтобы даже мысль о том, что направить на него оружие отпала. На него и Вонголу. Была только одна причина по которой он становился сильнее и переступил грань, которую сам Цуна никогда не мог и сможет переступить — защитить. Всё ради защиты. И неважно кем ему самому ради этого придётся стать, сколько крови придётся пролить и как многие отвернутся от него. Даже если сам Цуна отвернётся — не страшно. Ямамото сможет защитить его, их всех и находясь по другую сторону от них. Ямамото не будет сожалеть об этом, не сожалеет и сейчас. Так к чему этот вопрос? Неужели Скуало на самом деле не понимает? Неужели бестолковый мальчишка был ему настолько важнее того, кем он являлся всегда на самом деле? Почти раздражает, почти скребёт под грудью от этого.

Какая досада.

— Я сделаю вид, что ничего не было, — так же спокойно и мягко отзывается Ямамото, отвечая, наконец, на вопрос. — У меня нет причин убивать тебя, Скуало, — на выдохе, глухой усталостью поясняет. У него на самом деле нет ни одной причины для этого. Он никогда бы не поднял оружие против Вонголы, потому что она — часть Цуны. Он никогда бы не поднял оружие, против Скуало, который стал ему ближе, чем кто-либо. Понимает ли это сам Скуало? Ямамото задумчиво постукивает тупой стороной катаны по плечу, отводит взгляд, поднимая его к небу, жмурится, когда холодные капли бью по лицу. Скуало дал ему больше, чем кто-либо. Оружие ему дал Реборн, Реборн же направлял, но тот, кто на самом деле научил его всему, был строг и внимателен, не давал спуску и заставлял двигаться дальше, переступая самого себя — всё это был Скуало. Ямамото думал, что он понимает его. Ямамото думал, что он видит больше, чем все. Ямамото хотел этого и, видимо, просто принял желаемое за действительность. Скуало не видел. Скуало не понимал. Не хотел понять и принимать не хотел. Почему? Что Ямамото сделал не так? Разве не говорил Скуало, что жалость на поле боя недопустима? Разве не учил он его направлять оружие острой стороной и бить без жалости? Разве не его, Ямамото, задача улаживать конфликты и смывать пролитую кровь? Это первое, что он услышал про предназначение Дождя, и в итоге Скуало говорит, что он перешёл черту. Говорит, что не надо было заходить так далеко. Но это заблуждение, это — глупо. Это тоже самое, что собственными руками возвести гильотину над головой и выжидать, когда она сорвётся, снесёт если не голову, то руки, ноги. Последствия были бы необратимы, Ямамото знает это, и ему всё равно, если его решение кажется чрезмерно жестоким. Жестокость лучше грядущей смерти и сломанного безвозвратно.

— Я не убиваю просто так. — Продолжает, возвращая взгляд и переставая улыбаться: — Я не стал бы убивать никого из Вонголы и тем более тебя, без необходимости, — поясняет очевидное, настолько очевидное, что хочется рассмеяться, — и если я всё же получу приказ направить оружие против тебя, значит на то будут причины, разве нет? — он негромко, слишком легко и беспечно смеётся, поводит плечом, в едва различимом раздражении, потому что бессмысленные разговоры утомляют, но понимает: сейчас — это важно, сейчас это надо озвучить. Не верит, чо это что-то изменит, но хочет верить. Хочет, чтобы всё прекратилось и чтобы ему не пришлось запачкать свои руки ещё и в его крови. Только не в его.

— Ты мог выбрать меня, Скуало. — Говорит он тихо, едва слышно, и слова срываются с губ быстрее, чем он успевает подумать. Не стоило об этом говорить. Это — последнее, о чём стоило говорить. Но Ямамото говорит и вдыхает глубоко, бездумно крутит запястьем в воздухе, перекинув катану в другую руку, разминая кисть — Скуало не церемонился, теперь болит, но боль эту легко можно игнорировать. Скуало смотрит на него звенящим напряжением, оружие направлено на него и, наверное, бесполезно вообще было пытаться говорить, но.

Но.

Так отчаянно хотелось — другого.

— Мог бы. Но ты хочешь продолжить, да? — Ямамото не позволяет в голосе проскользнуть лишним эмоциям, но уголки губ приподнимает лишь в едва различимой улыбке. Если Скуало захочет сражаться, то будет честно ответить на это желание. В конце концов, Ямамото всегда делал то, что он хочет. И в этот раз исключения не будет. [status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

0


Вы здесь » KHR! Vendetta del Caduto » Piazza G. Verdi № □ □ □ » Нет дороги назад [KHR!]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно