Случайный постYamamoto Takeshi:

Так в какой момент всё началось?

Тогда, когда в будущем услышал про смерть отца? Или когда проиграл впервые, самонадеянный слишком? Слышать о том, что не смог защитить, ничего не смог — неприятно. Настолько, что даже у него не получилось сохранить привычную лёгкость. Осознание липким и холодным застревает между рёбрами, медленно разъедает кости, разрушая их, точно ржавчина: мягкосердечность и добродушие — фатальны, не способны сохранить в руках даже то, что должен был держать крепче прочего. Если бы они приняли другое решение. Если бы он был сильнее. Если бы не колебался и не верил свято, что всё получится — словами и щадящим. Если бы, но. Им это по силам, думал он. Они справятся. Цуна справится, примет нужное, правильное решение. Цуна принял решение, что погубило их всех.

Или тогда, когда впервые встретил Скуало? «Оказывается, я совершенно не умею проигрывать», говорит в тот момент Ямамото, и дни теряют счёт. Это правда — он не умеет и не любит проигрывать. Правда — он хотел взять реванш. Но правда и в том, что что-то вскипает в груди, когда клинки сталкиваются, когда чувствует вкус крови во рту и запах её на чужих руках. Он хотел доказать себе, что способен заставить Дождь Варии воспринимать себя всерьёз. Он не хотел признавать, но чувствовал: рукоять катаны слишком хорошо лежит в руках, как будто так и должно было быть всегда, как будто она — его продолжение. Он оттачивал одно движение за другим, жадно впитывал техники, что показывал ему отец, и день с ночью потеряли всякие границы, обращаясь единым.

Читать полностью »

После мирной смерти Тимотео Савада Цунаёши становится десятым доном Вонголы. Реборн пропал и подозревается в убийстве Савады Наны. Тем временем неизвестная семья начинает действовать.

KHR! Vendetta del Caduto

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » KHR! Vendetta del Caduto » Piazza G. Verdi № □ □ □ » Изломанная жизнь [KHR!]


Изломанная жизнь [KHR!]

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

dark!Ямамото ТакешиСавада Цунаёши
https://i.imgur.com/A8mWpDd.png
Всё переплетено. Море нитей, но
Потяни за нить, за ней потянется клубок.

Ямамото ничего не забыл. Помнит каждое мгновение, проведённое вместе. Помнит: протянутую руку и робкую улыбку. Помнит — рвение и чистосердечность, которые больше никогда и ни у кого не встречал. Помнит совместные прогулки, выезды на пикник. Помнит, как вместе сражались — на смерть.

Ямамото помнит всё. Но воспоминания эти — прочитанной книгой, историей, не касающейся его: не резонируют, нет эмоций.

Он благодарен всё ещё.
Считает его — всё ещё — человеком невероятным. Но не заблуждается и не лукавит: вместе — не про них. Мафии без крови — не существует. У него руки по локоть в этой крови. Он не хочет врать и делать вид, будто не изменилось ничего, только не ему. И он не врёт. Не слушает слова, что когда-то были важнее всего, смотрит глухим и пустым сожалением, улыбается — так же пусто. Он говорит: «Прости», — и это искренне. Ему правда жаль. Жаль упущенное. Жаль, что теперь они — враги.

[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+3

2

В кафе на делла Спига тихо. Высокие окна завешаны тяжёлыми шторами, мягкий свет от ламп тускло освещает помещение и стелется по стенам причудливой фантасмагорией, тихая музыка ненавязчива, отрезает это место от внешнего мира. Мнимое спокойствие, но Ямамото здесь нравится. Приходить сюда — старая привычка, от которой он так и не смог — не захотел — избавиться.

Официантка — её зовут Сабина, Ямамото запомнил — не спрашивает, что он будет заказывать, ставит перед ним кружку с кофе почти сразу после того, как он занимает место там же, где и всегда, за столиком в дальнем конце зала. Она улыбается добродушным кокетством и убирает длинную прядь волос, выбившуюся из низкого хвоста, за ухо. Говорит, что если ему что-то понадобится, то она рядом. Ямамото знает, что нравится ей, и знает, чего она хотела бы. Ямамото никогда ей этого не даст. Он попросту не может разделить этого желания и смысла в этом на ноль. Она была красива, у неё, это он тоже знает, много ухажёров, но для него самого это ничего не значит, его это не интересует даже ничего не обязывающее «на одну ночь». Это можно считать данью уважения: в конце концов, ему на самом деле нравится это место и он хотел бы, чтобы оно оставалось таким же, как и всегда. Ямамото просто улыбается ей привычной мягкостью, за которой нет ничего, говорит: «Да, конечно. Спасибо», — но она знает, что следующим, что от него услышит — просьбу принести счёт.

Перезвон колокольчиков на двери трелью раздаётся по помещению, и Ямамото отставляет кружку в сторону, откидываясь на спинке дивана: незваные гости — худший предвестник.

Мужчина подходит к официантке и скалится, просит чашечку эспрессо за столик Ямамото, задерживается там, растрачивая время на бессмысленные и примитивные ухаживания, которые Сабина мягко игнорирует, говорит: «Прошу прощения, я на работе», — и Ямамото знает, что, скорее всего, после работы он будет ждать её, просто чтобы потешить собственное эго. Ямамото безучастно наблюдает за происходящим, думает, что тот слишком небрежен и неосмотрителен: под пиджаком, на поясе — Танфоглио GT-21. Неплохое оружие. Хорошее качество сборки и обработки, но может стать проблемой в неопытных руках. Ямамото не хотел бы проблем здесь, он мысленно прикидывает варианты, как поступить в случае чего, и переводит взгляд в сторону винилового проигрывателя — одна из причин, по которой ему здесь нравится.

Стул напротив столика скрежещет по полу и Ямамото снова улыбается, но улыбка не касается глаз, во взгляде — холодное равнодушие.

— У меня есть для тебя задание, — начинает тот, не представившись и качнувшись на задних ножках. С грохотом опускается на передние и тянется, подхватывая зубочистку и принимаясь жевать её. Может стоит попросить Сабину принести чего более съестного?

— О, правда? Ха-ха, — он смеётся непринуждённо, точно разговор о будничном — не убийстве, благодарит Сабину, когда та приносит заказ незваного гостя, и успокаивающе улыбается: всё хорошо.

На стол падают фотографии, и людей на них Ямамото хорошо знает.

Сасагава Кёко. Сейчас она выросла, отпустила волосы. Интересно, как у них сложилось с Цуной? На самом деле — нет. Ему всё равно.
И-Пин. Кажется, она хотела всё оставить и спокойно работать в забегаловке Кавахиро.
Ламбо Бовино. Набрался уверенности, но Ямамото уверен, что он всё тот же.

Рано или поздно, это должно было случиться, думает Ямамото, допивая кофе.

— Так вам не удастся победить Саваду Цунаёши. — Спокойно отзывается, поднимаясь: — Я не буду браться за это дело.

— Значит, слухи были преувеличением? Я думал ты как раз справишься, — мужчина резко выпрямляется и заводит руку за спину, Ямамото — опускает ладонь ему на плечо, не сжимает пальцы, кажется обманчиво расслабленным, дружелюбным.

— Не советую, — добродушие — угрозой и предупреждением, — и вам стоит лучше собирать информацию — я берусь только те задания, которые мне подходят. Хотите войны с Вонголой? Я не буду мешать. Но меня в это не впутывайте.

— Ты не дослушал до вознаграждения, я заплачу...
— Не интересует. Addio, signore.

Улицы Италии в вечернее время и в этом районе почти безмолвны. У Ямамото не было ни одной причины, чтобы приходить сюда, точно так же, как не было причины браться за то задание. Дело не в том, что когда-то они были друзьями: Ямамото знает, что мог бы направить оружие на любого из, если бы в том была необходимость, — но необходимости такой не было, но причину для встречи он, всё же, находит. Из уважения. В конце концов, при желании, Цуна мог бы сделать так, чтобы у Ямамото появилось больше проблем и сложностей, после того, как их дороги разошлись.

Цуна кажется усталым, но на этом Ямамото не задерживает мысль, на чём бы стоило задержать, так это на том, что он всё ещё слишком неосторожен. Ямамото подходит к нему сзади, перекидывает руку через плечо — как раньше — и обнимает ничего не значащим дружелюбием.

— Йоу, Цуна, — непринуждённо, как ни в чём не бывало, будто не было ничего и не было всех тех лет порознь, — тяжёлый день выдался? — сейчас бы рассмеяться лёгкостью, тоже, как раньше, но этого Ямамото не делает, только улыбается. Улыбается и отстраняется.

— Разрешишь присоединиться? — но ответа не дожидается, опускается на за стол рядом и беспечно оглядывается, — милое местечко, посоветуешь что-нибудь? Я как раз проголодался.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+4

3

О приближении Ямамото сообщает передатчик в ухе — Цуна давно забыл, что такое одиночество, покидать дом без сопровождения, открытого или скрытого, для него непозволительная роскошь. Вопрос статуса — никто не должен думать, что можно застать дона Вонголу врасплох, — и параноидальной опеки Гокудеры. Цуна свыкся, как смирился со многими вещами в своей жизни. Неприятными вещами.

Ямамото неосторожен; приходя сюда, в открытое ветрам и чужим взорам место он рискует. Или — чрезмерно самоуверен.

— Здравствуй. — Цуна мягко улыбается, чувствуя на плече тяжесть чужой руки. Неприятную тяжесть. Его тошнит от одной только мысли о том, что Ямамото Такеши — человек, в присутствии которого он вынужден напрягаться, ждать подвоха.

В детстве Цуна был полным идиотом, воспринимавшим присутствие навязанных Реборном людей как должное. Более того, некоторые люди чудовищно тяготили его: Гокудера, чья самоотверженность его попросту пугала, Ламбо, который доставлял массу проблем, Хару с её навязчивостью и Хибари с его любовью распускать руки. К стыду своему Цуна так и не смог полюбить Ламбо. Они стали хорошими товарищами, но пятнадцатилетний Ламбо был слишком ненадёжен, а память о детских ссорах так и не растворилась в прожитых годах. Цуна отдал бы за него жизнь — как за своего человека, как за ребёнка, как за того, кто прошёл с ним невероятно долгий путь, но этого недостаточно. Полюбить он не смог и Хару, а юношеские чувства к Кёко давно остыли; Хибари же как был себе на уме, так и остался — опасный человек, которого выгодно держать при себе, но который никогда не позволит себе сблизиться с кем бы то ни было.

Изменились его чувства к Гокудере — когда он понял, насколько надёжную опору являет собой этот человек. Но первым своим другом Цуна всегда считал Ямамото. Тянулся к нему, мечтал стать таким же сильным, безмятежным, уверенным в себе. Дружба их троих была чем-то светлым, ярким, живым, настоящим. Щит от проблем, от жизненных трудностей, от боли и страха.

А потом Ямамото всё уничтожил.

Всё так же улыбаясь, Цуна размешивает сахар в чашке — он так и не научился пить чистый чёрный кофе, омерзительный на вкус, выжигающий рецепторы своей горечью. На стуле висит его пиджак, светло-серый в узкую тёмную полоску, как и брюки, — вечер выдался жарким, и к этой удушливой жаре он тоже не может привыкнуть. Чужая природа, чужой язык, чужая культура, чужая вера. Гокудера здесь родился, ему чужой казалась Япония, но Ямамото — нет, и первое время Цуна не сходил с ума только потому, что рядом был кто-то, похожий на него. Теперь Ямамото чувствует себя в Италии, как рыба в воде. Цуна прекрасно осведомлён обо всех его делах и никогда не выпускает его из виду. Не надеется, что однажды всё вернётся на круги своя — взрослая жизнь давно разбила его наивность, — просто не хочет терять осколки прошлого. Хочет, чтобы Ямамото жил, какой бы выбор он ни совершил.

На Цуну давили — и тогда, и теперь. Предательство не прощается. Кара за нарушение омерты одна, и по закону предать смерти полагается не только Ямамото, но и всю его семью. Жестокий закон, ежовыми рукавицами удерживающий не менее жестоких людей в повиновении, но Цуне ни тогда, ни сейчас не достаёт твёрдости отдавать такие приказы. Он никому не позволит и пальцем тронуть отца Ямамото, что бы тот ни совершил, и как бы эти действия ни аукнулись ему самому. Он сам не будет заслуживать жизни, если опустится до такого. Опустился ли Ямамото?

То, что с ним произошло, тот выбор, что он сделал, лёг на плечи Цуны тяжестью ответственности. По его вине Ямамото оказался вовлечён в мир боли и насилия. По его вине узнал, что такое смерть. Может, тьма, что дремала в нём, никогда не отозвалась бы и позволила бы ему прожить жизнь добрым и честным человеком.

Цуна не спрашивает, зачем Ямамото пришёл — сам скажет. Не из праздного любопытства и не из дружеских порывов. Их дружба давно мертва, а человека, которого знал и любил Цуна, больше нет. Он часто думал, что должен сделать, как поступить, если жизнь поставит их по разные стороны. Должен ли сражаться с Ямамото, должен ли убить его? Его принципы, его вера в справедливость — всё восставало против этого. Цуне есть, за что сражаться даже с лучшим другом — за семью, за верность его людей, за их спокойствие и защиту. От него требовали мести, но месть — то, на что Цуна попросту неспособен. Если бы Ямамото убил его мать или отца — даже тогда он не смог бы поднять руку. Проблема, у которой не существует верного решения.

Когда-то Цуна думал, что любовь и дружба вечны. И то, и другое оказалось Фата Морганой. Предают даже те, кому готов вверить самое дорогое, самое ценное. Цуна никогда не думал, что способен на ненависть, тем более, столь сильную, но Ямамото он ненавидел. За причинённую боль, за зерно недоверия ко всем вокруг, за безжалостно сожжённую невинность детства, когда Цуне казалось, что они втроём всегда будут вместе и смогут преодолеть любые препятствия ради возможности жить простой жизнью: общаться, учиться, развлекаться. Ямамото сделал его слабым — слабее, чем когда бы то ни было. Такое не прощают, и Цуна не простил, и всё равно обрубал любые просьбы, требования, советы устранить его. Он так и не поумнел. Так и не стал опорой семьи. Нельзя быть опорой, если дал трещину.

— Здесь отвратительный кофе, но прекрасное ризотто.

+2

4

— Тогда я буду кофе, — легко отзывается Ямамото, вопреки тому, что сам говорил, будто голоден, и просит официантку принести капучино: едва ли их разговор затянется и едва ли на самом деле Цуна вообще хотел бы его сейчас видеть. Время идёт, и всё меняется, они — меняются. Нет больше наивного Савады Цунаёши, который свято верит в то, что всё может быть иначе, и верит в то, что люди могут просто измениться, если только лишь приложить чуть больше усилий, сказать больше слов. Нет больше Ямамото Такеши, упрямо видящего во всём лишь увлекательные игры, его беспечность несёт за собой не радушную лёгкость — кровавые росчерки и пустое, равнодушное. Нет больше их.

Всё меняется, но кое-что всё же остаётся прежним.

Ямамото всё так же легко считывает чужое  настроение, всё так же способен выбрать нужный момент и нужные слова, только теперь не видит в этом необходимости. Ямамото хотел бы, чтобы ничего не менялось, как не изменилось его отношение к Цуне. Он всё ещё уважает его и восхищается им. Он всё ещё — помнит. Он хотел бы, как раньше, встречаться в кафе, вместе учить итальянский и делиться новостями, новыми впечатлениями. Он хотел бы, чтобы они могли улыбаться друг другу, как раньше — открыто, не из вежливости и не по привычке. Но это невозможно, Ямамото знает. Невозможно, потому что он разрушил всё собственными руками, обрубил всякую связь и сделал всё, чтобы даже Цуна никогда не смог простить. Это лучшее решение, когда ты сам давно по щиколотку в пропасти, и каждый шаг тянет лишь глубже, когда по венам — густое и тёмное. Это — эгоистичное решение. Но эгоизм лучше фальши.

Смотря на Цуну, Ямамото и сам не понимает, что чувствует, по правде и не хочет в этом разбираться: разве теперь это имеет хоть какое-то значение? Нет. Он здесь не для этого, а просто потому что считает это правильным: предупредить. Быть может Цуна уже знает, в конце концов он Десятый Вонгола, и Ямамото, как никто, знает на что он способен и на что способен Гокудера, особенно когда дело касается защиты Цунаёши. И всё же Ямамото сейчас здесь, пьёт кофе, который и правда отвратителен на вкус, сидит напротив. И всё же он почти уверен, что пока эта информация не успела распространиться, но к завтрашнему дню всё изменится: раз он не стал браться за это, то, скорее всего, найдут того, кто согласится — хватает дураков, не знающих своего места.

Просто глупый повод, потому что, наверное, сам Ямамото так и не позволил себе забыть. Это сродни принципу — сохранить хотя бы крупицы былого в своей памяти, пусть и отклика в душе уже нет того щемящего, острого и слепяще-яркого. Оно ведь было. И это было по-настоящему замечательно, лучшим в его жизни, не смотря на итог.

— Сасагава Кёко, И-Пин и Ламбо Бовино. — Начинает он без предисловий и лишних объяснений, отставляя кружку в сторону, явно не собираясь допивать: — Полагаю, скоро они будут в чёрных списках и, полагаю, о причинах ты и сам догадываешься.

Ямамото больше не улыбается, смотрит прямо долгое мгновение, а после — поднимается, кладёт на стол деньги за кофе и подхватывает чехол с катаной, небрежно перекидывает его через плечо. Он бы хотел, чтобы всё было как раньше, но он сам — всё то, с чем Цуна всегда боролся, против чего был, что отрицал, хотел изменить и разрушить. Как раньше уже никогда не будет, и сейчас им попросту не о чём говорить, а у него больше нет причин задерживаться. Ямамото не удивился бы, если бы всё это было просто засадой, не удивился бы, если бы его сейчас атаковали — глупо, потому что Ямамото не сдался бы так просто, но шанс на успех, определённо был бы, особенно учитывая, что здесь Цуна: Ямамото не настолько самонадеян, чтобы думать, будто смог бы с ним просто справиться — тот стал Десятым не потому что кровный наследник Первого, а потому что достоин и не раз доказал это. И если Цуна решил бы, что это наилучшее решение — Ямамото принял бы это без лишних эмоций. Но принять не равно уступить.

— Тебе стоит отдохнуть, Цуна. — Всё же говорит то, что не стоило бы, но Цуна и правда выглядит уставшим, а ломать себя за чужие жизни — это не всегда лучшее решение и однажды может сыграть с ним злую шутку. [status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

5

Этот разговор — самый длинный за… сколько? Цуна перестал следить за временем. Говорят, что счастливые часов не наблюдают (про влюблённых, но какая разница, счастье есть счастье), но это неправда. Часов не наблюдают люди, утопающие в апатии и безысходности. Время в стагнации, оно не течёт, не летит, не ползёт — его просто нет. Трясина безвременья. Одновременно кажется и что школьные годы закончились совсем недавно, и что с Ямамото Цуна в последний раз разговаривал эоны лет назад.

Он ничего не отвечает. Благодарность бессмысленна, вопросы про то, откуда Ямамото узнал о Кёко, Ламбо и И-Пин, тем более. Цуна догадывается, откуда. Кёко, Ламбо и И-Пин. Выбрали самых слабых и уязвимых людей из его ближайшего окружения. Это низко, подло… и действенно. Цуна ожидал, что первым под удар попадёт Гокудера, как человек, на котором держатся дела семьи, но это было бы глупостью. Так они не подставятся.

Движение Ямамото, когда он закидывает катану за плечо, — отточенное, лёгкое, небрежное, — отдаётся болью в груди. И в висках тоже; с некоторых пор мигрень — неотступная спутница Цуны. Мигрень, бессонница и нестерпимое желание всё бросить и сбежать в самый далёкий угол мира. Он улыбается и играет свою роль, с которой превосходно справляется, но внутри он давно выгорел. Они с Ямамото похожи больше, чем Цуне казалось в детстве: оба лицемерны, оба легко натягивают улыбки и снимают их при необходимости.

— Обязательно, — тепло отвечает Цуна. Только так он способен справляться со своей натурой, не стремящейся к приключениям, опасностям и риску — заставляя себя сохранять лицо в любой ситуации, даже если колени едва держат, а внутри всё обмирает от страха. Он больше не боится физической боли, но боль душевная разрушает его изнутри. Каждый раз, слушая краем уха болтовню Кёко и Хару, он невольно ловит себя на мысли: что, если и они предадут? Или Ламбо, который искренне любит всю семью и не может не чувствовать, что Цуна не способен ответить ему тем же? Или Хром, для которой её учитель и спаситель всегда будет на первом месте? Не важно, из чего прорастают причины предательства — из мести, презрения, ненависти или разных взглядов, — суть от этого не меняется.

Он ждёт ножа в спину даже от Реборна и Дино — людей, которые буквально сделали его тем, кем Цуна является. Это унизительно — бояться собственной тени. Но куда больше предательства самого по себе и утечек информации Цуна боится последствий для себя. Он просто не вынесет, не переживёт этого снова.

Он не смотрит, как уходит Ямамото — чувствует, что если шевельнётся, то просто разрыдается, как пятнадцатилетний бестолковый ребёнок, неспособный даже пальцы в кулак крепко сжать. Он оказался неготов к этой встрече. Да и можно ли вообще быть к ней готовым? Хочется спрятать лицо в ладонях, уткнуться в колени и просидеть так до заката, но — нельзя. Он не дома, где в четырёх стенах своего кабинета и спальни может делать, что захочет — с оговоркой на гипотетический шанс вражеской прослушки.

Так поступают друзья — беспокоятся, оберегают друг друга. Значит ли это, что они с Ямамото всё ещё друзья? Нет, конечно. Просто прохожие, которым посчастливилось однажды оказаться на одной и той же странице жизни. И всё же Ямамото не взял заказ, иначе не пришёл бы к нему. Или взял, потому и решил предупредить, зная, что кроме самого Цуны и, быть может, Хибари с ним не справится никто? Хочется верить, что принципы, память, уважение или какие-либо иные фантомные чувства никогда не позволят Ямамото пойти против Вонголы, потому что тогда у Цуны не останется выбора. За своих людей ему придётся драться. А за себя? Цуна пережил много покушений, и лишь вопрос времени, когда Ямамото попытаются выставить против него — за честную плату, шантажом или хитростью.

На улице шумно, где-то сбоку маячит официантка, собирая грязную посуду с соседних столов. Край жёсткой прямой спинки стула давит аккурат между позвонками. Цуна закрывает глаза, и сквозь плотно сомкнутые веки видит яркий солнечный свет. В Италии непросто скрыться от солнца. Он бы дорого отдал за возможность оказаться в родном Намимори: пройтись по улицам, вдохнуть тёплый воздух, увидеть отца Ямамото. Они не очень похожи внешне, но глаза у них совершенно одинаковые. Знает ли он, чем занимается сын? Цуна не общался с ним ни разу с тех пор, как… С тех пор, как. Верные люди следили за ним — Цуна опасался, что скорые на расправу и не готовые мириться с мягкостью своего дона сицилийцы рискнут пойти против приказа и взять своё, — но не больше.

Набрав Гокудеру, он просит взять билеты в Японию. Забрать с собой тех, на кого собираются открыть охоту, в город на другом конце планеты — не самая плохая идея. Кёко, Ламбо и И-Пин нужно укрытие, а Цуне нужен перерыв. Наверное, он и в самом деле плохо выглядит, раз даже Ямамото это заметил. Хотя, почему «даже» — он всегда отличался проницательностью. На то он и Дождь. Нового Хранителя у Цуны до сих пор нет и, скорее всего, не будет. Кольцо Ямамото вернул, но отдать его кому-то другому — всё равно, что поставить окончательную точку. Цуна ничего не ждёт и ни на что не надеется, но эту точку поставить всё равно не может, и, как последний дурак, носит кольцо на цепочке, пряча его под рубашкой. Кольцо, за которое было пролито так много крови, и которое теперь не стоит ничего.

+2

6

Рано или поздно, это должно было случиться, думает Ямамото.

Он знал это всегда. Решение обрубить все связи с Вонголой — обоюдоострый меч. Безопаснее всего держаться было бы за Цуну, оставаться подле него так долго, сколько это было возможным. Ямамото не составило бы это труда. И пусть Цуна, обладая гипер интуицией и поразительной проницательностью, видел бы что что-то не так, им удалось бы сохранить хотя бы товарищеские отношения. Ямамото мог солгать. Сыграть нужную роль. Держать себя в стальном контроле, не допуская лишнего и не позволяя лишних слов, выверенно показывая заученные, нужные эмоции. Ему бы поверили. Почти все. А кто заподозрил бы подвох — не смог бы докопаться до сути, не пожелай того сам Ямамото. Зная сценарий и как надо, как правильно — это совсем не сложно, до смешного просто. Это не сложно: быть Хранителем, который будет защищать своего дона.

Это — нечестно.

Нечестно, в первую очередь, по отношению к Цуне, что дал ему жизнь, от которой сам Ямамото решил отказаться. Знает ли Цуна как много дал тогда? Отдавал ли отчёт себе в том, что сделал и сколько смысла вложил в Ямамото? Сколько значимости было — и есть до сих пор — в простом «быть рядом», «защищать». Наверное, нет. Но Ямамото никогда не требовал ничего взамен, ему не нужно было этой осознанности, не нужно было ничего, ведь он уже дал слишком много. Он уже показал себя, раскрыл своё сердце на короткий миг, которого Ямамото хватило, чтобы утонуть в бесконечном омуте бескрайнего неба. Ведь это закономерно, неправда ли?

Невозможно достичь неба, сколько не протягивай руку.

Ямамото искренне хотел быть его другом. Был им. Поддержкой и опорой. Тем, на кого можно было бы положиться, кто в трудную минуту смог бы смыть все тяготы и невзгоды, дать время перевести дух под проливным дождём, что скроет напряжение, боль и усталость, слабость, присущую каждому из них. Ямамото восхищался им, восхищается и до сих пор. Именно поэтому, из-за того насколько это было несоизмеримо ценным, Ямамото не стал лгать. Сказал, как есть. Оставил кольцо, каждого из них, с кем прошёл столько битв, рука об руку. Саваду Цунаёши.

Это обоюдоострый меч: его решение — сродни предательству. Нельзя просто уйти из мафии. Тем более, нельзя просто уйти из сильнейшей мафиозной семьи. Такое не прощается. И Цуна не простил, Ямамото, знает .

Так правильно, так  — хорошо. Лучше для них обоих.

Цуна не простил, но Ямамото всё ещё жив. Его отец — жив. И за это Ямамото будет благодарен ему всегда. Этого не забудет. Он был готов к любому итогу, знает: не все согласны с этим решением. Никто не. Знает, потому что уходя из Вонголы, он обрубил доверие и надёжность; выстраивать пласт, который есть у него сейчас, стоило многих сил. И многих жизней.

Ямамото не вмешивается в дела Вонголы, его это больше не касается, но всё равно в курсе ключевых событий — в конце концов, попросту невозможно избегать этого, когда ты только глубже погряз в этом мире, не обходя извилистыми путями, а ныряя в самую гущу тёмного с головой. Быть может подсознательно Ямамото так и остался стоять на крыше, готовый сделать шаг вниз, но иррационально продолжил вырезать себе путь вперёд. Но путь этот, Ямамото уверен, приведёт его прямиком в Ад.

Он знает, Цуна прислушается к его словам и предпримет соответствующие меры: некоторые вещи не меняются, сколько бы сильно они не изменились сами, и чужие жизни Цуна всё ещё ставит превыше своей собственной — он сделает всё, чтобы эти трое были в безопасности. Ямамото, впрочем, не уверен, что почувствовал бы хоть что-нибудь, если бы узнал, что они убиты. Сожаление? Горечь? Он даже не уверен, что всё ещё способен на это, но уверен, что хочет вернуться домой. Наверное, это то, что называют бегом от реальности, и Ямамото решает, что может себе это позволить. Он не хочет брать новые заказы. Не хочет слышать о том, что происходит в Вонголе, не хочет спать, с катаной под рукой, зная, что «безопасность» — такое же прошлое: убить могут в любой момент.

Не хочет мыслями возвращаться к усталому взгляду Савады Цунаёши, что прячет тяжесть за ничего не значащей улыбкой, скрадывает все эмоции за теплотой и мягкостью, которые так же не значат ничего.

И Ямамото возвращается в Намимори.

Его ничего не держит в Италии, но долго находиться в родной Японии он тоже не может: это не безопасно. Отец ничего не знает, отец может быть под угрозой, и в чём Ямамото уверен точно, так это в том, что не хотел бы повторения будущего, теперь уже напрямую из-за его вины. Пусть и раньше, винил он себя тоже.

Отец встречает его радушно, и Ямамото думает, что тот догадывается, что что-то не так: в конце концов, Ямамото сын своего отца, — но тот ничего не спрашивает, обнимает его, говорит, что тот вырос. Ямамото смеётся и на мгновение ему становится легче. Одно короткое мгновение, но и этого достаточно. Достаточно видеть, что тот в порядке. Отец постарел, но всё ещё полон сил, улыбается всё так же открыто, понимающе. Обещает устроить сегодня настоящий праздник в честь возвращения сына, ведь тот так редко бывает дома. Чувствует ли Ямамото облегчение? Нет. Он всё ещё не может позволить себе расслабиться, он всё ещё чувствует глухую, всепоглощающую пустоту и едкую усталость.

Ямамото открывает додзё и замирает у порога.

Он помнит, как это додзё выглядело десять лет спустя: выгоревшее, разрушенное. В крови чужой и отца.
Он помнит, как впервые отец привёл его сюда, обучил фехтованию, чтобы Ямамото мог дать отпор Скуало, взять реванш. Помочь Цуне.

Помнит слова отца: «Стиль Шугуре Соэн Рю был создан для защиты».

Кажется он чертовски виноват перед ним, потому что, в конечном итоге, пошёл по другому пути, тому, что «бросал многих людей во тьму» — мечу убийств.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

7

Ламбо не хочет в Японию, но его никто не спрашивает. Он обязан подчиниться — и подчиняется. С И-Пин проблем не возникает, как всегда, а Кёко едва не хлопает в ладоши от радости, предвкушая возможность встретиться с подругой, с братом, с родителями. Её, в отличие от Ламбо и И-Пин, Цуна об опасности не предупреждает — знает, что Кёко способна на глупости, и не хочет ставить под удар тех, кому придётся её защищать. Жизнь сделала его циничнее, заставила смотреть на людей свысока, оценивая их опасность и безопасность для себя, для других, для всей семьи. Это неправильно, ведь кто Цуна такой, чтобы судить, но иначе нельзя, иначе не выжить. Мафия — змеиное гнездо, в котором выживают сильнейшие. Иронично, что сами себя они называют «друзья друзей». Друзья, которые убивают своих же... такой «дружбе» в мире Цуны нет места.

Пока они в самолёте, Цуна позволяет себе расслабиться. Расслабление для него — просто смотреть, как дурачатся, отдыхают, общаются вверенные ему люди. Цуна бы и сам хотел так же, но отдыхать ему попросту некогда, дурачиться не по статусу, а общение давно превратилось в недоступную роскошь. Ему не с кем общаться — по-простому, по-дружески. Рёхей занят в Японии, а Гокудера до сих пор старательно выстраивает между ними стену статусного отчуждения. И теперь его отдых — болтовня Кёко, которая сидит рядом в бизнес-классе, то заплетая, то расплетая свои медовые волосы, и нытьё Ламбо, который голоден и хочет поскорее очутиться на твёрдой земле, и строгость И-Пин, которая следит за ним, точно старшая сестра.

В Намимори Цуна навещает мать — отец снова бросил её и месяцами не появляется дома. Слишком много дел, слишком много проблем, в которые ни он, ни Цуна не хотят её вовлекать, но ей одиноко, и Цуна бесконечно благодарен Рёхею, который за ней присматривает. Рёхей надёжен, как скала, даром что Солнце. Он скорее умрёт, чем предаст, и не только потому, что его сестра — номинальная подруга дона Вонголы. Ещё и потому, что любит и уважает Цуну, и Цуна платит ему тем же. Хорошо, что Ямамото пришёл — разбередил старые раны, но вынудил сняться с места и вернуться в родной город хотя бы на время. Цуне это нужно. Нужна обстановка, которая одновременно и расшатывает нервы воспоминаниями, и успокаивает. Нужны люди, которые бескорыстно его любят и ничего не требуют взамен. Может, в этом и проблема — в том, что Ямамото никогда и ничего не требовал. Требовал Гокудера — не прямо, но своим поведением, и Цуна знал, как себя повести и что ему дать, чтобы тот почувствовал себя если не счастливым, то хотя бы нужным и довольным. А вот Ямамото Цуне попросту нечего предложить. Их двоих оказалось недостаточно, чтобы Ямамото захотел остаться. 

— Я прогуляюсь, — говорит Цуна и, взъерошив распущенные волосы Кёко, целует её в лоб. У него никогда не было братьев и сестёр, но Кёко он мог бы назвать таковой. Сестра-погодка, которую нужно окружать вниманием и которую нужно защищать. Её всё устраивает — Цуна чувствует это в её взглядах, в её невинных прикосновениях, и только Рёхей ничего не понимает. Ещё и до сих пор пытается утаивать от Кёко все окружающие его семью опасности. Кёко верит — всегда верила, всегда будет. Цуна ей немного завидует: было бы здорово просто слепо кому-то верить.

Мать кричит из кухни, что готовит грандиозный ужин, но Цуна сбегает, притворившись, что ничего не слышал. Вечером как ни в чём не бывало он сядет за стол, за которым когда-то сидел он сам с маленьким Ламбо и Реборном, и задохнётся от нахлынувшей ностальгии. Но это будет потом, а сейчас он действительно хочет прогуляться, не чувствуя за спиной взгляды безмолвной охраны. Здесь ему не угрожает ничто, кроме прошлого — слишком светлого, слишком болезненного. Он вовсе не собирается тревожить людей, которые по тем или иным причинам занимают ценное место в его памяти, однако не может отказать себе в желании узнать, всё ли в порядке с отцом Ямамото.

— Он там, — сообщает ему один из двух человек, что неусыпно наблюдают за домом.
— Кто? — не понимает Цуна. Лишь когда человек, одетый в простую неброскую одежду типичного японца средней руки, пожимает плечами и отворачивается, до него доходит. О Ямамото теперь говорят только так: «он», «этот». Будто он уже умер.

Кольцо под рубашкой наливается свинцовой тяжестью, галстук душит, пиджак кажется тесным и жарким, а внутри прорастает ядерный взрыв паники. Зачем Ямамото здесь? Ради Ламбо, И-Пин и Кёко — вернее, ради их смерти?.. Это глупо. Не просто глупо — тупо. Ни один убийца в здравом уме не пойдёт навестить отца, если прибыл в город по работе. Сердце гулко колотится о грудную клетку, и Цуна ненавидит себя за этот липкий страх, за это недоверие, за панический ужас, на секунду вспыхнувший в мозгу. «Всё в порядке», — говорит он себе. В доме — Рёхей, а ещё — Ламбо с И-Пин, которые тоже могут за себя постоять. Ни мать, ни Кёко никто не тронет.

Цуна — идиот. Реборн твердил ему это, точно мантру, будто полагая, что Цуна перестанет тупить из чувства противоречия. Не перестал. Поэтому теперь идёт к дому Ямамото, раздражённым жестом веля людям, наблюдавшим за этим местом, остаться на посту. Хорошо бы отца Ямамото не оказалось дома. Цуна понятия не имеет, как должен смотреть в лицо человеку, чьего сына сам же сделал убийцей. Можно сколько угодно валить всё на обстоятельства, но, в конечном итоге, вина только на нём одном. Не на Реборне, который захотел взять Ямамото в семью, не на Гокудере, не на самом Ямамото. На Цуне, ведь в его силах, в его власти было всё обрубить и нести свой крест, своё наследие самому. Гокудеру он бы не испортил — тот и до знакомства с Цуной успел повидать многое и натворить столько же. Это его стихия. Ямамото — нет. Простые японские школьники не должны брать в руки оружие и идти сражаться со взрослыми мужчинами, чей опыт и техничность не сравнимы с их.

+2

8

Если думать о том, когда он начал осознавать происходящее, то, наверное, это была встреча с Кокуё. Но эту встречу легко было обернуть в простые разборки с хулиганами из другой школы. Легко, но именно в тот момент Ямамото понял, что их игры стирают границу простых шалостей. Ямамото хорошо помнит эту стычку просто потому, что тогда впервые поставил на кон не детскую мечту стать бейсболистом, а Цуну. Было не по-детски больно, но это не заставило его перестать улыбаться и лишь укрепило веру, что он идёт правильным путём, что цена руки ничего не стоит, если то значит выбрать Цуну, его решение и его дорогу. Игры в мафию ведь не могут быть простыми, правда? Каждому боссу нужны свои враги, и такими выдуманными врагами в тот момент для них стал Мукуро со своими ребятами. Увлекательная игра, максимально приближенная к реальности. Захватывало дух, здорово было встретить потом их снова, как старых друзей, с которыми просто нужно быть настороже, внимательным.

Если думать о том, когда для себя Ямамото обрубил оправдание «это просто такая игра», то это был бой со Скуало. «Мы сражаемся не чтобы убить, а чтобы победить», говорит тогда Ямамото, и в этой простой фразе оплошность, которую никто не замечает, и чёткая осознанность происходящего. Ямамото не так глуп, как привыкли думать: простые игры в мафию не несут в себе такого гнетущего намерения убить, и кровь его собственная была совсем настоящей — застилала глаз, мешая видеть; так же совсем по-настоящему болели рёбра, чудом не сломанные, после удара и падения на камень. Ямамото понял тогда: ему совсем не страшно, не смотря на то, что он чётко осознавал, что этот бой может закончиться проигрышем, и ценой проигрыша будет его собственная жизнь. Ямамото не боялся, он думал лишь о том, что Цуна расстроится и что подвёл отца, ведь стиль Шигуре Соэн Рю — совершенный, непобедимы и непревзойдённый. Ямамото повезло тогда, потому что Скуало — не ожидал. Потому что Ямамото был достаточно способен, чтобы скудный запас знаний, набранный за десять дней, обернуть в свою пользу и воспользоваться тем, что его не воспринимают всерьёз. Ямамото повезло тогда, и слова про «игры в мафию» стали с тех пор оправданием и безмятежным островом спокойствия, не смотря на чёткое понимание.

Ямамото помнит: перед боем Цуна пришёл к нему, в это самое додзё, чтобы проведать и поддержать, беспокоясь.

Ямамото помнит всё, до мельчайших деталей. Помнит каждую эмоцию, но эмоции эти — набор определений, осознанность, как их нужно выразить, но не прочувствовать. Копаться в собственной памяти — тоже самое, что открыть книгу и пролистать страницы, выхватывая изредка рандомные фразы, но не задерживая на них внимание.

Ямамото закрывает глаза, приваливается виском к тонким ставням, но тут же подбирается, когда слышит шаги, чутко улавливая чужое присутствие. Машинально тянется к оружию, но ловит пальцами воздух, потому что оставил его в комнате. Глупое решение. Он, конечно же, понимал, что это место всегда будет под присмотром, просто потому что иначе быть не могло, не в сложившейся ситуации, но надеялся, что хотя бы несколько дней сможет провести в тишине и покое. Но всем свойственно ошибаться, и эта мысль отзывается глухим всплеском неоформленного под грудью.

Он берёт себя в руки быстро: нет смысла переживать раньше времени, а если и правда что-то случится, то Ямамото справится, только бы отца не впутывать в это.

А потом он видит фигуру Савады Цунаёши и впервые за долгое время на самом деле хочет рассмеяться: путанным и тяжёлым оседает внутри, Ямамото не может придать этим эмоциям форму и даже не пытается, отмахивается от них, но думает, что у жизни преотвратное чувство юмора. Он уехал из Италии, чтобы не видеть его, и в первый же день, едва успев переступить порог дома, встречает здесь.

Ямамото подходит бесшумно — привычка, выработанная годами, — опускает ладонь на чужое плечо и склоняется к самому уху, привычно улыбаясь:

— Не ожидал увидеть тебя так скоро, — говорит лёгкой непринуждённостью, чуть отстраняясь сразу же, и на самом деле не понимает, что должен чувствовать по этому поводу, как реагировать. Это, по правде, начинало раздражать. Ямамото не был к такому готов, — отец вернётся через час, подождёшь? — Ямамото не спрашивает, настаивает, подталкивает его между лопатками, заставляя пройти внутрь: — Надеюсь, ты ещё помнишь, где моя комната, — смеётся и первый проходит внутрь.

Глупее ситуации не придумать, думает Ямамото, заходя в комнату, в которой не был уже слишком долго. Здесь ничего не изменилось, всё точно так же, как когда им было по пятнадцать. Только чисто и убрано, нет привычного «творческого беспорядка»; дорожная спортивная сумка стоит у стола — он даже не успел её разобрать, всё, что он успел, так это переодеться в домашнюю одежду: костюм скинут небрежно на спинку стула, там же, рядом у стены стоит чехол оружием, но на нём Ямамото не задерживает взгляд, ни к чему, в этот раз не понадобится.

— Падай на кровать, я за чаем, — беспечно отзывается, будто они и правда всё ещё друзья, будто Цуна пришёл к нему в гости, а не проведать отца. Будто не было всех тех лет порознь, когда давно не близкие люди — враги, не смотря на то, что Ямамото сделал всё, чтобы не пересекаться с ним лишний раз.

Он зависает, дожидаясь, когда вскипит чайник, пытаясь осознать происходящее и понять, что с этим делать дальше. Играть в дружбу, которой нет? Он уверен, они оба блестяще бы с этим справились, но ему это не нравится. Это неправильно. Вся эта ситуация — неправильна. Если Цуна просто хотел проведать отца, то мог это сделать хотя бы, когда здесь не будет Ямамото: неужели ему не доложили о том, что он вернулся? В это слабо верится, но Цуна здесь. В его доме. В его комнате. Как раньше. И от этого назойливым тянет внутри, и это назойливое — не даёт покоя. Лучше, чем ничего, наверное даже закономерно, но так неуместно, думает Ямамото, устало потирая шею.

Он возвращается с подносом, ставит его столик и не может заставить себя сесть рядом, так и остаётся стоять, окидывая Цуну внимательным взглядом.

— А сказал, что отдохнёшь, — спокойно подмечает, просто потому что не знает, что ещё сказать.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

9

Цуна не реагирует на приближение Гокудеры, даже если уходит так глубоко в мысли, что не слышит шагов и не ощущает чужого присутствия за спиной — и гипер-интуиция, и банальное чувство самосохранения не считывают его ни как гипотетическую угрозу, ни как хотя бы намёк на неё. Приближение Ямамото Цуна не ощущает тоже. Иронично — столько времени прошло, а мозг всё ещё не осознал, не вычеркнул Ямамото из ментального списка тех, к кому можно повернуться спиной; тех, чьё вторжение в личное пространство не заставляет напрячься и приготовиться защищаться.

Если бы Ямамото решил его убить, им бы даже не потребовалось сражаться.

Он тоже не ожидал увидеть Ямамото здесь. Не ожидал увидеть его вообще когда-либо. То, что Ямамото вышел на связь, ничего не значило — он сделал это по делу, из прихоти или каких-то моральных принципов, и следующий такой раз мог произойти через десять лет или не случиться вовсе. Впрочем, себя Цуна тоже не ожидал увидеть на пороге дома Ямамото Цуёши, однако стоит здесь, путаясь в собственных мыслях и не понимая, зачем всё-таки пришёл. Спросить, как дела? Поговорить о Ямамото? Просто развлечь одинокого старика беседой? Утолить свою мазохистскую жажду справедливого страдания за то, что сделал с Ямамото, и утонуть в чувстве вины?

— Подожду, конечно, — с привычной улыбкой отвечает Цуна, хотя ответ Ямамото явно не требуется. Это странно — Цуна скорее предположил бы, что Ямамото захочется поскорее выставить его за дверь. Тратить время друг друга на пустые разговоры никому из них не с руки. Но он всё равно проходит в дом, хотя никто и ничто не помешало бы ему уйти. Один, без сопровождающих или телохранителей, ставших его тенью. Реборн пнул бы его за это в колено, но Реборна здесь нет.

Так непривычно видеть Ямамото в повседневной одежде. Непривычно просто видеть его — реального, а не на фотографиях из отчётов. Он слишком органичен в своей домашней обстановке. Слишком спокоен и безмятежен для человека, на чьих руках столько крови. Цуне лицемерно хочется думать, что на его собственных руках крови меньше. Технически так и есть — он редко лишает кого-либо жизни сам, но сколько кровавых приказов он отдал? Он действует из принципов меньшего зла, из расчёта на то, что одна смерть сбережёт жизни десятков людей, но этот расчёт всё равно не даёт ему спать спокойно по ночам. В нём слишком много совести, вины и сомнений, и он не чувствует в себе столько уверенности, чтобы считать себя вправе решать, кому жить, а кому — умирать.

Иногда смерть малодушно кажется ему наилучшим выходом из этой ловушки жизни, в которую он угодил, и за эту слабость он ненавидит себя и презирает. Он не хочет умирать — никогда не хотел, но мечты о бегстве навсегда останутся мечтами, а смерть однажды настигнет его. Может быть, её даже не придётся долго ждать.

С собой у него пистолет за пазухой — Цуна не знает его модель, не знает производителя, но сможет собрать и разобрать его с завязанными глазами. Это — больше для спокойствия Гокудеры, чем для его собственного. К чему пистолет человеку, чьих сил достанет спалить дотла десяток людей? Реборн говорит не полагаться слишком сильно на Пламя, но и не полагаться слишком сильно на оружие; Цуна предпочёл бы полагаться на людей и на силу простого человеческого разговора.

Он проходится по комнате — ничего не трогает, просто не хочет сидеть на одном месте, зная, что всё равно подскочит, ослабляет узел галстука, нервно теребит серьгу в ухе, расстёгивает и застёгивает, а потом снова расстёгивает пуговицы пиджака и понимает, что сейчас что-нибудь себе оторвёт. Он, наконец, садится, и в комнату возвращается Ямамото — с этим дурацким подносом, кошмарно неуместным в руках, привыкших к оружию. Замечание Ямамото вызывает только досаду и раздражение. По Бьякурану никогда нельзя было сказать, что он перетрудился, что он загружен, устал. По Занзасу — тоже, с годами он всё лучше учился держать лицо. И Дино такой же: свежий, бодрый, жизнерадостный, вне зависимости от того, сколько спал и какая тяжесть в данный момент давит на его плечи. Цуна просто плохой актёр, или хуже них всех справляется? Ну, до актёрских способностей Бьякурана ему точно далеко.

— Этим я и занят, — отвечает Цуна сквозь мимолётную улыбку. В голове так много вопросов: о его отце, о причинах всех его поступков. Эти вопросы останутся с Цуной — разговоры «по душам» ни к чему не приведут. Буквально — ни к чему. Ни к пониманию, ни к ссоре. Ссорятся только друзья. Вместо этого он говорит: — И я привёз в Намимори Ламбо, И-Пин и Кёко. Здесь безопаснее. — Хочет посмотреть на реакцию: знал Ямамото о них или его возвращение на родину — простое совпадение? Ямамото хорошо врёт, и Цуна не поручился бы, что даже сейчас, столько лет спустя, способен читать его, как открытую книгу, но ложь распознает легко. И не только из-за гипер-интуиции.

+2

10

Ямамото улавливает краем уха движение за окном и с застывшей на губах непринуждённой улыбкой переводит взгляд: рыжий воробей опускается на подоконник, топчется и клонит голову, смотрит, не мигая; не чувствует угрозы и никак не реагирует на движение рядом, клювом утыкается в перья, облюбовав место под солнцем. Завидная безмятежность, думает, Ямамото. Настолько расслабленным сам он не чувствовал себя давно. Кажется, последний раз это было в школьные дни; быть может, когда они все поступали, но уже тогда тяжестью оседало в груди неспокойное, но тогда он ещё не осознавал до конца. Наверное, это то, что называют затишьем перед бурей, интуицией. Наверное, подсознательно он знал, что то последние спокойные дни.

Ямамото давно забыл, что такое спокойный сон. Забыл, что значит жить «легко». И дело даже не в том, что решения давались ему трудно, тем более не в том, что отнимать чужую жизнь для него было сложно — это Ямамото делал до постыдного и смешного просто: даже правильно заварить чай сложнее, чем убить. И не в том, что последнее, что было в его жизни, это спокойствие: к этому легко привыкнуть, ещё проще приспособиться. Ямамото просто не помнит, что значит расслабиться. Не помнит, что значит позволить себе закрыть глаза, не обращаясь в слух и внимание. Он привык улавливать даже малейшую, тщательно скрываемую жажду крови. Привык слышать: что говорят, шаги, колебания в движении воздуха. Привык считывать во взгляде и движении мускулов возможную угрозу, реагировать — моментально. Ямамото думал, что что-то сможет вспомнить, вернувшись домой. Шагая по тропам памяти осязаемым, находясь рядом с человеком, который принял бы его, даже зная, какой путь он выбрал, который не станет спрашивать и просто позволит забыть и застрять во времени, невозвратно утраченном.

Он ошибся.

Можно ли было вообще подобное предположить? Встретить кого-то из Вонголы — да: Ямамото знает, что Цуна никогда не оставит Намимори без присмотра, как знает, что незамутнённого светлого, не смотря на всё, в нём всё ещё — слишком. Но столкнуться с Цуной так скоро, здесь — этого предугадать Ямамото не смог. Он даже не предполагал, что подобное может произойти, беспечно надеялся, что ничего, что осталось в Италии, в Намимори, в родном доме не настигнет его. Ведь в этом не было никакого смысла. Но думать долго о том, что, в сущности, не так важно, Ямамото никогда не любил, не задерживает он и сейчас на этом мысли: не собирается спрашивать у Цуны о причинах, что заставило его вернуться в Намимори, как давно он здесь и почему решил прийти именно сюда. На всё, пожалуй, можно было сказать одно: просто, потому что это Цуна.

Ямамото возвращает взгляд в его сторону, когда слышит ответ, и рассеянно улыбается.

— Вот как, — в слова об отдыхе легко поверить, потому что и сам Ямамото, наверное, вернулся в Японию именно за этим, но Цуна противоречит себе сразу же — это вызывает более мягкую улыбку и недовольство в равной степени: Ямамото не хотел слышать и говорить о мафии сейчас, в этом доме. Не хотел думать и спрашивать, но Цуна даёт ответ сам. Ямамото приехал сюда, чтобы слабовольно вычеркнуть всё это хотя бы на несколько дней, хотя бы на несколько часов. Недовольство, впрочем, мимолётно, глухим всполохом, хотя бы потому что Ямамото прекрасно понимает почему Цуна говорит это. Он не чувствует злости, обиды не чувствует тоже — это закономерно и ожидаемо, очевидный результат его собственных действий.

Он смотрит на Цуну какое-то время молча, не переставая легко, едва различимо улыбаться, будто говорят они о чём-то незначащем и будничном — со стороны даже можно было бы поверить в это, если бы не смысл, вложенный в сказанные слова. И он мог бы легко и играючи развеять опасения, перевести тему на что-то более непринуждённое, но не делает это — подходит ближе, и склоняется, заглядывая в чужие глаза внимательно, становясь серьёзным и равнодушно холодным на короткое мгновение, говорит:

— Боишься. — Не спрашивает и не уточняет чего именно, только улыбается болезненным добродушием после: — Хорошее решение. — Замолкает снова ненадолго, думая, стоит ли продолжать, но решает, что нет, не стоит, Ямамото на самом деле предпочёл бы быть никак не втянутым в это, ничего не знать и ни о чём не думать.

— Я лишь хотел увидеть отца. — Он не увиливает и не говорит обтекаемо, говорит просто и коротко, без лишнего и пустого для тех, кто давно уже не_друзья, как есть, вкладывая в несколько слов основное, ведь ты это хотел услышать, Цуна?

Ямамото думает, что они всегда были слишком похожи в чём-то, но вместе с тем, всегда была граница, которую никто и никогда не переступал, не смотря на понимание, на то что видели и знали — они просто были рядом столько, сколько могли. У Ямамото нет гипер-интуиции Неба, но он всегда видел больше, чем говорил. Любую фальш со стороны Цуны, обременённую желанием успокоить лишний раз и не показывать переживаний, Ямамото всегда считывал. Уверен, что и Цуна со временем научился видеть, что улыбки и смех Ямамото — отражением во взгляде сомнений и тяжёлого. Всё так и закончилось на простом понимании, ничего не грядущим за собой, пока Ямамото не выжег дотла: нечего и видеть больше, потому что нет ничего.

Взгляд цепляется за цепочку на шее и Ямамото бесцеремонно тянет за неё, движимый любопытством и желанием увести тему на другое: крест или подарок от Гокудеры, девчонки какой?

Ямамото ошибается снова.
Как в собственных суждениях, что не способен больше почувствовать, так и в собственных домыслах. Снова не учитывает простой переменной: она кажется такой нелепой, неуместной и невозможной, что это не то что пришло бы ему в голову в последнюю очередь — никогда.

Фантомным обжигает средний палец правой руки, резонируя с кольцом Дождя на шее Цуны. Зачем? Если это такая шутка, то глупая. Не смешно. Ямамото впервые не находит сразу что сказать, впервые неосознанно перестаёт улыбаться. Так и замирает, сбитый с толку не то самим фактом этого, не то неожиданным сильным хаосом в самом себе: давит на грудную клетку, тянет отнюдь не фантомным, непривычно оглушающим и, право, не  ощущать всего это проще, легче — он никогда не был достаточно хорош в том, чтобы придать форму собственным эмоциям, скрытым за безмятежностью, которой отдавал предпочтение и которой когда-то хотел одарить каждого, разделить и успокоить.

Секунды кажутся ему вечностью, Ямамото выпускает цепочку из рук, пальцами касается чужой скулы, накрывает ладонью щёку и касается лбом лба, опуская веки, но не закрывая глаза, говорит едва слышно:

— Глупо. — Глупо и то, что он делает. Он не должен. Цуне не понравится это, но Цуна — сам виноват. Он должен был обрубить всё, прошлое, любую связь: оставлять настолько тяжёлое рядом с сердцем — глупо. Ямамото не хочет думать о причинах, не хочет вспоминать, не хочет чувствовать снова — как раньше уже никогда не будет, невозможно изменить саму сущность себя, никак уже не будет. Но этот порыв не сдерживает, и жалеть о нём не собирается, в конце концов, «всё равно» Ямамото никогда не было. Не тогда, когда дело касалось тех, с кем он слишком много прошёл и кто, в своё время, слишком много дал. Не тогда, когда дело касалось Цуны.

Он отстранятся, улыбается снова — легко и непринуждённо, мягким добродушием и беспечностью. Он просто больше ничего не будет говорить. Так лучше. Ничего не было и ничего это не значит, как не изменит ничего. Лучше убедить себя в мысли, что не нашли нужного человека, а кольцо Вонголы вещь слишком ценная. Лучше — забыть про это.

— Чай стынет. [status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

11

Боится ли он? И да, и нет. Страх — неотъемлемая часть натуры Цуны, его движущая сила, но Ямамото он никогда не боялся, хотя, возможно, стоило бы. И дело не только в том, что Цуна объективно сильнее — не физически, но как боец ближнего боя. В том, что бояться друзей, пусть даже и бывших, — слишком даже для него.

А вот за Ламбо, И-Пин и Кёко — боится, и никто не вправе упрекнуть его.

Слова об отце впиваются в душу болезненными иглами облегчения. Становится стыдно — за себя, за то, что мог так плохо подумать о Ямамото. Но а что Цуна должен думать? Он думал, что знает Ямамото, но, как оказалось, лучше всех его знал Реборн, который сразу сказал — из него получится прекрасный убийца. Цуна не верил ему, отмахивался от этих слов, уверенный, что Реборн просто шутит или в своём духе перегибает, но остался в дураках. В людях Реборн не ошибается никогда. Цуне казалось, что и он тоже обладает этим даром — разбираться в людях, но дар его подвёл и подводит до сих пор. Убивать людей за деньги — разве это то, к чему они стремились? То, ради чего боролись, ради чего жертвовали собой? Ямамото не нуждался в средствах к существованию. И он не был кровожаден, не жил ради боя, не упивался чужими страданиями, как психопат, черпающий в боли и смерти тёмную грязную силу. Тогда в чём дело? Что стало той точкой не возврата?

Лидер — человек, способный удержать в одной команде совершенно разных людей. Цуна — не лидер, он не смог удержать даже друга.

Цепочка скользит по шее, щекоча кожу, и Цуна с трудом подавляет рефлекторное желание перехватить запястье Ямамото. Кольцо Дождя тускло блестит в вечернем свете заходящего солнца. Если бы Цуна мог, он бы никогда не принял это кольцо назад, но у него не было выбора. Пока кольцо у него, он вправе распоряжаться им так, как посчитает нужным — например, бестолково таскать на собственной шее. Но как только оно попадёт в чужие руки, а руки Ямамото теперь чужие, от него начнут требовать вернуть семейную реликвию. Ямамото силён и без проводника Пламени. Кольцо — малая плата за спокойствие, за возможность до последнего отстаивать безопасность его семьи.

Прикосновение к лицу обжигает — слишком неожиданное, слишком нелепое, слишком… неправильное. Ямамото столько раз давал понять, что всё, связывающее их, осталось в прошлом, что он изменился, что его путь и путь Вонголы никогда не должны пересекаться, чтобы что?..

— Глупо — то, что ты делаешь. — Цуна встаёт, и кровать отвечает на его движение тихим скрипом. Кольцо он прячет обратно под воротник рубашки, перетянутый расслабленным галстуком. Ямамото всё это больше не касается. — Ты предал меня, а потом заявился, как ни в чём не бывало, чтобы предупредить — зачем? — Он даже не пытается скрыть резкость в словах, хотя и знает, что не имеет права вести себя, словно обиженный мальчик, которого друзья не позвали играть в футбол во дворе. Они давно не дети, в их деле нет места обидам. Злости — тоже, но Цуна зол. Зол, потому что из-за Ямамото чувствует постоянную удушающую вину. Зол, потому что Ямамото разбил то, что было ему дорого, то, ради чего стоило жить и быть сильным. Зол из-за того, что они сделали друг с другом. — Нельзя усидеть на двух стульях — я всю жизнь пытаюсь это делать, и у меня плохо получается. И не говори мне про честь — по чести ты давно должен быть мёртв.

Цуна всегда пытается понять людей, что его окружают; только так можно быть достойным обладать властью. Но понимать Ямамото он не хочет, потому что знает: это не принесёт ничего, кроме новой боли. Он бы сделал всё, чтобы вернуть Ямамото назад — в семью, в круг людей, которые его искренне любят и примут любым, со всеми его грехами и проступками, и у него есть множество козырей в рукавах для того, чтобы заставить и остальных принять Ямамото. Жизнь научила его добиваться своих целей. Вот только если бы Ямамото хотел вернуться, ничто его бы не остановило.

— Ты лицемер. — «Как и я». Несправедливо упрекать Ямамото за то, в чём грешен сам, но в данный момент Цуне нет дела до справедливости. Всё, чего ему хочется — схватить Ямамото за грудки и встряхнуть так, чтобы в мозгу щёлкнуло. Он так устал быть взрослым и ответственным. Устал быть человеком, на которого равняются. Быть человеком, за каждым шагом которого следят враги, готовые, как гиены, наброситься при малейшем проявлении слабости. Устал просыпаться по ночам из-за людей, которых убил в бою и из-за неподъёмных решений, которые был вынужден принять. Он слишком хорошо помнит себя в этой комнате — туповатым ребёнком, которому плевать на взрослые игры и который хочет бездельничать целый день в компании близких. И он уже чувствует вину за несдержанность, уже сомневается, что правильно поступил, вообще придя сюда. Он просто не смог повернуться спиной и уйти, зная, что в доме — Ямамото. Реборн не ошибается в людях, но он ошибся в Цуне. Столько лет прошло, а он по-прежнему бесполезен, по-прежнему ни на что не годен. Всё его достижение — замена шумной внешней истерики на тихую внутреннюю. Он даже не уверен, что смог бы простить Ямамото, вздумай тот вернуться. Да, он действительно сделал бы ради этого всё, но он слишком малодушен и слаб для прощения. Ему слишком больно за себя. Но это не важно, ведь в Вонголе Ямамото, по крайней мере, был бы не один. Был бы просто рядом. В конце концов, Цуна всё ещё любит его — так же сильно, как и ненавидит, но любовь не равнозначна прощению. — Передай отцу, что я заходил.

+2

12

Кровать скрипит, и воробей всё же взмахивает крыльями, взмывая ввысь, прочь, словно чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Ямамото тоже чувствует его. Тяжёлое и густое, режет воздух и раздражает слишком обострённое восприятие. Кажется, Ямамото и правда перегнул.

Он прослеживает взглядом движение Цуны и неожиданно для себя понимает, что сам факт того, что тот носит кольцо, когда-то принадлежащее ему, злит.

Он вернулся в Намимори, к отцу, чтобы вспомнить. Ту лёгкость и безмятежность, необратимо утраченные. Дорогу до школы, на которой неизменно, день-за-днём, несмотря на внешний протест и возмущение, он шёл с Гокудерой, по пути они заходили за Цуной, и дальше уже шли все втроём. Хорошее было время. Спокойное. Все проблемы казались тогда всего лишь ещё одним испытанием для  него, к которому можно отнестись играючи, улыбнуться и рассмеяться от всего сердца и сказать: «Ну-ну, мы обязательно справимся!», — Ямамото искренне верил в это, верил, что, пока они вместе, им всё ни по чём, этого достаточно. Чтобы не происходило вокруг и с чем бы им не приходилось столкнуться. Они просто были счастливы. Ямамото улыбнуться может и сейчас. Рассмеяться столь же непринуждённо — тоже. Но за этим больше не стоит желания разделить уверенность на всех, не стоит желания унять чужое беспокойство и скрыть его за непринуждённостью, отвлечь и помочь справиться с тревогами. За этим не стоит больше ничего. Он хотел бы сказать, что лучше бы отдал кольцо тогда Цуне, как тот того и хотел изначально, когда всё только началось: он собирался, но собственное нежелание признавать проигрыш, взять реванш затмило даже столь простое и логическое объяснение — он занимается бейсболом и просто не может носить кольца. Он хотел бы, но никогда так не скажет. Этот эгоизм объединил их ещё больше, этот эгоизм — первой трещиной в душе, раскатами грома, предвещающими.

Он вернулся, чтобы вспомнить дни, когда они все вместе собирались. Когда всё было просто и понятно, и он верил, что так будет всегда. Ему нравилось это. Это — самая большая ценность его. Но не для того, чтобы вспоминать причину и напоминать себе лишний раз от чего он отказался. Но Цуна напоминает ему. Неосознанно, Ямамото знает. Знает он и то, что у Цуны есть полное право ненавидеть его и злиться, уверен, что так оно и есть: ведь именно этого Ямамото и добавился: чтобы не было причин для сожалений, чтобы не было причин для других чувств. Но Цуна никогда не говорил об этом. Если подумать, то о себе Цуна вообще никогда не говорил. Он мог сказать о желании и признать, что ему страшно. Упрямиться, отказываясь становиться десятым доном Вонголы, но все переживания и всё смятение всегда хранил в себе.

Лучше бы Цуна сказал тогда.
Но он говорит сейчас, будто внутри что-то ломается, не выдерживав напряжения.

Цуна говорит, что глупы его, Ямамото, поступки, и Ямамото согласен с ним. Это и правда было глупо и неуместно, но он просто не удержался. Но можно ли обвинить его в том, что он ещё не выгорел до конца? Ямамото никогда не говорил, что ему всё равно. Принятое тогда решение шло прямиком от того, что всё было в точности да наоборот. Было бы проще, если бы вместе с эмоциями пеплом обратилась значимость, но парадокс в том, что Ямамото слишком ценил то, что у него было. Настолько, что уход из Вонголы казался ему самым лучшим решением. Быть может это эгоизм и пустое самооправдание, но Ямамото знал, что не может быть частью той семьи, которую Цуна хотел выстроить. Нельзя оставлять сорняк и позволять ему пускать корни, разрастаться глубже, отравляя почву: это тоже самое, что добавлять в еду мышьяк в малых дозах, который однажды убьёт каждого. Ямамото был таким сорняком. Он знал это, как знал, что Цуна мог смириться с этим, но — не принять, и это уничтожало бы его точно так же.

Ямамото мог бы сказать что-то в своё оправдание. И на предательство, и на причину того, почему решил предупредить. Хотя, в сущности, причины и не было: он просто хотел это сделать, разве остальное так важно?

Ямамото мог бы, но оправдываться нужно лишь в том случае, когда чувствуешь вину или хочешь прощения, чтобы поняли и услышали. Ямамото этого  не хотел. Вот что было бы по-настоящему глупо. Пытаться сократить пропасть между по сожжённому мосту. Он виноват перед Цуной, но притворяться тем, кем ты не являешься — это настоящее предательство. Цуна заслуживал правды. Какой бы она ни была. И именно эту правду Ямамото ему дал. Без притворства и фальши, без игр и воздушных замков, скрывающих за собой неприязненное. Именно такой он: легко отнимающий жизнь и хладнокровный, и ему всё равно, что станет с ним самим. Ему не нужно прощение. Он просто хочет, чтобы Цуна жил, не возвращался к прошлому. Не заставлял возвращаться к нему и Ямамото.

Он просто наблюдает за Цуной, ничего не говорит, спокойно выслушивая все слова и легко принимая их. Они не задевают его, он не чувствует обиды, не чувствует злости. Ему жаль, что всё обернулось так и, пожалуй, он сожалеет о том, что не удержал себя в руках. Впрочем — нет. По крайней мере, тот выговорился. Наверное, это не всё, что мог бы сказать Цуна, но лучше, чем ничего. Нельзя всегда всё держать в себе, Ямамото знает, это равнозначно тому, что добровольно запустить в себе бомбу замедленного действия: настанет момент и она рванёт, и последствия после этого будут необратимы.

Ямамото следовало бы молчать и дальше, но последние слова всё же отзываются колким и холодным, заставляют помрачнеть, делают голос тише, но вместе с тем твёрже:

— Тогда почему я всё ещё жив, Цуна? Тебе по силам убить меня. Ты всегда так поступаешь. Берёшь на себя больше, чем можешь вынести. Просто сделай, что должен и облегчи себе жизнь.

Ямамото всё равно. Всё равно ему и на то, что это звучит грубо: всё это Цуна и сам знает, или, может, Ямамото стоит помочь ему в принятии решения? Это сделать очень просто, пусть он и предпочёл бы не прибегать к подобным методам. Или правильнее просто забыть об этом дне и этом разговоре? Просто жить дальше, будто ничего не было и никогда они не были знакомы друг с другом: просто наёмный убийца и дон мафиозной семьи, ни больше, ни меньше.

На слова о лицемерии ему тоже всё равно. Разве так сильно они отличаются? Нет. Их главная проблема в том, что они слишком похожи, несмотря на все различия. Какая ирония, думает Ямамото. И как безнадёжно это. Он так и не двигается с места, даже не собирается провожать его: Цуна прекрасно знает дорогу и сам, это попросту было бы лишним. Лишней была и встреча эта, но этого уже не изменишь.

— Обязательно. Отец был бы рад видеть тебя, ты ему как сын. — Спокойно и ровно отзывается, и, помолчав, добавляет: — И всё же отдохни, тебе это правда нужно, — тоже лишнее, но какая разница? Ямамото не хочет делать вид, будто не замечает, будто ему всё равно: он уже показал обратное, как бы Цуна к этому не относился и как бы это не воспринимал. Ямамото не говорит, что рад был видеть его сам: он даже не понимает так ли это — то отзывается гулким внутри и смятением, которое он предпочёл бы не испытывать.

Он так и стоит, пока Цуна не уходит, и только после этого опускается на кровать сам, взглядом цепляется за две кружки чая, к которым так никто и не прикоснулся — обжигает иррациональным, острым желанием смахнуть их со стола, но он лишь накрывает ладонью лицо, закрывает глаза. Ямамото приехал в Намимори, чтобы забыть обо всём хотя бы на несколько дней, на несколько часов, но по итогу лишь глубже завяз в трясине. По итогу — всё стало только хуже: оказывается, он всё ещё чувствует сомнение, когда видит Цуну. Он чувствует себя белкой в колесе, которая без смысла и цели пробегает круг за кругом, не понимая, что можно просто сойти с него и пойти другим путём. Глупой мыслью: «Может стоило просто покончить с собой?» — простреливает голову, будто ему снова пятнадцать. Впервые за всё время Ямамото хочет напиться. До забвения и до потери сознания. Опасно и может стоить ему жизни даже в родном городе. Но ему настолько всё равно сейчас, что он и правда начинает думать, что это было бы лучшим решением: наверное, смерть принять проще, чем предательство.

Кажется, в нём тоже что-то сломалось.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

13

— Ты знаешь, почему, — отвечает Цуна и выходит из комнаты, не желая больше слушать этот бред о том, что он должен и не должен делать. Если Ямамото так уж хочется расстаться с жизнью, пусть справится с этим как-нибудь сам, Цуна ему не помощник. И свои советы об отдыхе он тоже может оставить при себе. Если бы не он, у Цуны было бы куда больше времени и возможности на этот чёртов отдых.

Ему становится стыдно за свои мысли сразу же, как только он пересекает порог и оказывается на свежем воздухе. На город опускается вечерняя прохлада, но щека всё ещё горит — кожа хранит след чужого касания, ничего не значащего настолько, что из-за него Цуна сорвался и наговорил неприятных, невежливых вещей. От самоедства отвлекает Гокудера — тревожный звонок, полный информации, которую Цуна не хочет знать, но обязан, если планирует сохранить свою семью в целости и сохранности.

Когда он возвращается, мать уже убирает со стола и жизнерадостно заявляет: «Тебя долго не было, поэтому мы поужинали без тебя». Она всегда такая — ни капли вины ни за одну из мелочей, которые могут быть важны людям. На этот раз Цуна рад материнскому безразличию — меньше всего ему хочется садиться за стол и развлекать её и остальных беседой, заталкивая эмоции как можно глубже в себя и надевая маску спокойствия и заботы.

— Вам придётся уехать на пару дней, — говорит он, снимая пиджак и распуская галстук, удавкой давящий на шею. Водитель всё объяснит.

Объяснять что-либо матери должен сын, но он не находит в себе силы на лишние слова. Мать и не спрашивает — озаряется улыбкой и убегает собирать вещи и сообщить новость Ламбо, Кёко и И-Пин. Жизнь с отцом, должно быть, отучила её задавать лишние вопросы — в отличие от Кёко, и Цуна малодушно радуется тому, что говорить с ней будет мать. Отъезд — превентивная мера. За Ламбо, Кёко и И-Пин прибыли слишком быстро — Цуна рассчитывал хотя бы на пару дней тишины. Сегодня ночью ничто не нападёт, в этом он уверен — глупо пытаться убить человека настороже, эффективнее выждать хотя бы сутки, чтобы он расслабился, поверил в свою защищённость. Цуне, однако, будет спокойнее знать, что мать и остальные находятся в безопасном месте. Если всё пойдёт совсем плохо, их отвезут на базу под землёй — она ещё не достроена, но жить там можно месяцами. А пока — отдохнут в отеле в центре города в окружении людей Вонголы, которые прибудут ночным рейсом через несколько часов. Япония — не Сицилия, прилюдные разборки мимо органов правопорядка не пройдут, а сложности не нужны никому — даже убийцам.

— А ты не поедешь? — спрашивает мать, когда, дождавшись темноты, Цуна велит ей выходить из дома и садиться в машину. В её голосе проскальзывает беспокойство, но тут же сменяется обманчивым пониманием, когда Цуна почти честно отвечает, что хочет побыть в родном доме, который так давно не навещал. О том, почему они не могут побыть в этом доме все вместе, мать не спрашивает и первой выходит на улицу.

Цуна не может заставить себя остаться в доме — стоит на крыльце, наблюдая за тем, как его близкие люди занимают места в машине, не столько глядя на них, сколько прислушиваясь к окружающей сумрачной тишине и к интуиции. У него замирает сердце, когда он думает, что всё переусложнил, что киллер будет работать по-старинке — засядет в кустах с винтовкой и снимет всех троих одного за другим. Паника нарастает, и он почти готов самостоятельно сесть за руль, предоставив водителю дожидаться подкрепления, но тут же отметает эту идею. За домом не успели бы установить слежку, и отъезд, скорее всего, никто не заметит. Не стоит ему привлекать лишнее внимание к семье, без него им будет проще остаться инкогнито. А с ним самим ничего не случится — потребуется нечто большее, чем простой киллер, чтобы справиться с ним.

Он стал слишком самоуверен. Однажды это сыграет с ним злую шутку, но трусости Цуна предпочитает здравую оценку своих сил и способностей. Случиться может всё, что угодно, от шальной пули или пули, пущенной меткой рукой в миг невнимательности, не спасёт и стена Пламени, но кирпич тоже может упасть на голову — в любой момент. Никто не застрахован от случайностей.

Машина удаляется, и Цуна бессмысленно смотрит вслед до тех пор, пока красные огни не растворяются в темноте. В холодильнике — остатки ужина, наготовленного матерью на десятерых, но его тошнит от одной мысли о еде, и он поднимается в свою комнату.

Ламбо забыл рубашку — взгляд цепляется за неё, висящую на спинке стула. Предполагалось, что они будут спать в одной комнате, а девочки — в хозяйской спальне. Ламбо за какие-то пару часов успел обжить комнату Цуны, в которой, возможно, чувствовал себя уверенне и комфортнее, чем сам Цуна. Всё кажется каким-то маленьким, несерьёзным, несмотря на то, что уезжал Цуна уже более-менее взрослым человеком, если таковым можно назвать восемнадцатилетнего парня. Обучение в Токио — не самое спокойное время в его жизни, японской Якудза не понравилось присутствие будущего итальянского дона на своей территории. То, что Цуна — японец, к тому же несовершеннолетний, никого не интересовало.

Не раздеваясь, он валится на кровать, закинув руки за голову. Хочется выспаться хоть раз за последнее время, но он не ждёт спокойной ночи, а если на дом так и не нападут, кошмары разбудят его сами. Киллерам нет нужды стараться — переутомление и хронический недосып убьют его без посторонней помощи.

+2

14

Ямамото знает причину, по которой Цуна не отдал приказа избавиться от предателя — убить его. Знает, и именно поэтому сейчас чувствует это смятение. То было бы правильно. Не просто правильно — по закону. Он прекрасно знает законы мафии: они давно не дети, и он давно отдаёт себе отчёт в том, что это не игры. Даже в играх есть свои правила, которые надо соблюдать или уметь обходить. Он прекрасно знал, на что шёл, когда решил покинуть Вонголу: из мафии можно уйти только в одном случае — смерти. Он не был изначально киллером, что работал на Цуну, и едва ли подобный расклад вообще был возможен. Он был Хранителем десятого дона сильнейшей мафиозной семьи. Это статус и обязательства, и ничего общего не имеет с играми. Ямамото знал. И был готов к последствиям. Но последствия — ударная волна, не более.

Ямамото был благодарен Цуне за то, что может быть уверен в безопасности отца, и ему всегда удавалось задержать мысль только на этом, не углубляясь и не задумываясь о причинах. Лишние мысли ни к чему бы ни привели и ничего бы не дали. Сжигая все пути за собой, к ним потом не возвращаешься. Остальное было попросту неважно. Они оба сделали свой выбор, и этот выбор больше никак не касался друг друга. У них не было права вмешиваться в жизнь того, с кем дороги разошлись. Впрочем, у Цуны — было такое право. Но он им не пользовался. И в этот раз не удаётся отнестись к этому факту спокойно, проигнорировать его, Ямамото — злится. Впервые за долгое время. Впервые так оглушающе, что становится некомфортно. Он так долго чувствовал глухое ничего, настолько привык к тишине под грудью и гулкой пустоте, что сейчас это кажется просто невыносимым.

Ямамото злится, потому что это решение Цуны — глупо. Потому что кому от этого лучше? Это тоже самое, что с камнем на груди ступить в море — пойдёшь ко дну. Ямамото хотел не этого. Он сделал всё, чтобы Цуна не простил его, и Цуна не простил, но выстроил глубоко внутри кладбище, стал тяжелее, наполнив его тем, что должен был отбросить, — любой бы отбросил на его месте, избавился, обрывая все нити, любое напоминание и угрозу. Любой, но не он. Он взваливает себе на плечи тяжёлое и неподъёмное, уничтожающее изнутри постепенно, но необратимо. Ямамото вспоминает лицо Цуны и думает, что тот медленно выгорает. Не этого Ямамото хотел, не за это он — они — сражались. Цуна был небом для них. Им он всегда и останется. Ради него Ямамото впервые серьёзно отнёсся к фехтованию. Ради него впервые убил. Это эгоизм, он знает, но — не оправдание. Ямамото знает, что Цуна тяжело принял бы это осознание: оно таким же тяжёлым бы легло на плечи, и это тяжёлое он всё так же бы прятал за мягкой улыбкой, как делал это всегда. Цуна — это тепло, к которому невозможно не потянуться. Тепло, к которому невозможно прикоснуться, потому что оно же всегда чётко очерченной гранью. Но Ямамото всегда хотел сохранить это. Сохранить чужие идеалы. Вот только любые идеалы требуют жертв. Для того, что осуществить их и для достижения цели всегда необходимо идти по головам: обходных путей не бывает, рано или поздно столкнёшься со стеной, которую придётся преодолеть, не взирая на последствия. Ямамото проложил свой пути из костей и крови —  это его цена, столь не соответствующая тому, чего хотел Цуна. Он знает, что его дорога ведёт в Ад, но не страшится этого. Не страшится он и смерти: закономерный итог, очевидная цена — собственную жизнь они вверили в чужие руки давно, осознанно и без сомнений. Если Ямамото чего и боится, так это того, что однажды Цуна выгорит дотла. Ямамото обрубил всё в полной осознанности последствий, без колебаний, но этого оказалось недостаточно. В сущности, если подумать, всё ведь просто, да? И если Цуна не может этого сделать, то он сделает сам, пока не стало слишком поздно.

Ямамото хочет напиться и не видит ни одной причины, чтобы отказывать себе в этом желании: он говорит себе, что уже и не помнит, когда чего-то хотел на самом деле — хорошее оправдание, чтобы пойди на поводу подобной глупости. Разве не таким его всегда видели? Разве не подобное суждение его всегда устраивало? Он проводит остаток вечера спокойно, в компании отца. Тот сетует, что не успел вернуться до  ухода Цуны, просит передать ему, чтобы тот обязательно заглянул в гости, обещает накормить его и смеётся, добавляя, что за счёт заведения. Ямамото рассказывает об Италии, ничего не значащее. Уверяет, что всё хорошо, улыбается: «Нет, даму сердца не нашёл», — и чувствует глухую тоску, понимая, что будет скучать по этому. По нему.

Ямамото эгоист и плохой сын. Он не смог стать тем, кем отец мог бы гордиться. Не смог дать ему ничего и принесёт только горесть. Знает: отец никогда не осудит, даже не понимания, принял бы всё. Заслуживает лучшего. Но лучшего Ямамото дать не может, он вообще ничего больше не может дать. Только тихий вечер, не способный обещать грядущего.

Ямамото плохой сын. Он не смог выбрать отца ни тогда, в будущем, ни сейчас. Обрёк его на незаслуженное в обоих случаях, а ведь хотел сделать всё, чтобы этого не повторилось. Не справился. Если он и чувствует вину, то только за это.

«Глупо», думает Ямамото, когда идёт по заученной, так и не забытой дорогой к дому Цуны. Оправдывает сам себя, выпитым саке, следом — виски.

«Не стоит этого делать», убеждает себя, но собственные же убеждения не слушает, игнорирует. Глупо и то, что так легко удаётся пробраться внутрь. О чём только Цуна думал? Ямамото знает, что дома нет никого: в противном случае не пришёл бы. Но Цуна совсем не помогает, а Ямамото говорит себе, что он просто слишком пьян, что, конечно же, сущая ложь, но он ведь может её себе позволить, правда?

Ямамото бесшумно спускается с подоконника на пол чужой комнаты, не оглядывается, потому что и без того знает слишком хорошо, как здесь всё обустроено: кажется, что даже с закрытыми глазами он мог бы ориентироваться, как у себя дома. Смотрит на Цуну и сам толком не понимает, что здесь делает. Наверное, он просто хотел увидеть его в последний раз. Попрощаться. Снова не слушая чужие желания, игнорируя их, и поступая так, как вздумается, без оглядки на ответную реакцию.

Ямамото знает, что Цуна слышит. Говорит:

— Я мог бы убить тебя уже два раза, — и это правда, хотя в этот раз всё было сложнее, но смотря на него, Ямамото думает, что Цуна убивает себя сам — они и правда слишком похожи, — и это всё ещё отзывается иррациональным всплеском злости. Ради чего всё это было? На что они вообще надеялись, когда решили, что смогут со всем справиться и там, в будущем, всё определённо будет именно так, как они загадывали? Тогда казалось, что всё можно изменить и подстроить под свои принципы. Сейчас они лишь эхо былого, медленно утихающее. Но Ямамото не хочет, чтобы это происходило с Цуной. Ямамото хочет, чтобы однажды он мог вспомнить, какого это — дышать полной грудью, улыбнуться без тяжести, не смотря на всё упущенное. Цуна справится, должен справиться. Он всегда был сильнее их всех и мог добавиться невозможного.

— Береги себя. — Добавляет, приваливаясь к подоконнику, и думает, что всё же немного перебрал: координация явно оставляет желать лучшего. [status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

15

Цуна проваливается в зыбкую беспокойную дрёму, которая больше утомляет, чем расслабляет, но даже не успевает увидеть какой-нибудь тревожный сон — слышит посторонние звуки, раздающиеся совсем рядом. Пистолет лежит у подушки, но Цуна не тянется к нему, не встаёт, не разжигает своё Пламя — не чувствует угрозы. Только — удивление от того, что кому-то могло понадобиться лезть к нему в комнату не с агрессивными целями.

Увидеть Ямамото он ожидает меньше всего. Его присутствие настолько обескураживает, что Цуна даже не пытается привести себя в вертикальное положение — хмуро щурится, глядя на тёмный силуэт у окна, и пытается понять, в какой момент своей жизни согрешил настолько сильно, чтобы раз за разом получать ножом по старой ноющей ране.

— Мог бы, — легко соглашается он и, наконец, садится, отбрасывая к краю постели лёгкое покрывало. О том, сколько раз Ямамото на самом деле мог его убить, лучше никому не знать. Цуна слишком беспечен и осознаёт это, но ничего не может с собой поделать. Ему приходится прикладывать усилия, чтобы быть с Ямамото настороже.

То, как настойчиво Ямамото раз за разом советует ему отдыхать и беречь себя начинает раздражать. Цуна не хочет ничего слышать об этом от человека, который сам поставил его в условия, не способствующие ни отдыху, ни заботе о самом себе. Это неправильно — обвинять Ямамото в честном решении, но Цуне хочется найти крайнего. Он давал себе слово, что примет выбор Ямамото и никогда ни в чём его не упрекнёт, однако не сдержал его — упрекнул, так бессмысленно сорвавшись. Ему не позволена роскошь нервных срывов, эмоциональной нестабильности, заторможенности из-за усталости и отсутствия здорового сна. Он обязан быть выспавшимся, уверенным в себе, спокойным, собранным… и всепрощающим. Так его презрительно обозвал кто-то, кому Вонгола встала поперёк горла. Этот человек давно мёртв, а Цуна даже не помнит ни его лица, ни его имени. Время, когда из памяти начнут стираться лица и имена тех, кого он убил собственными руками, станет его точкой не возврата.

— Беречь дона — забота Хранителей, — отвечает Цуна. — Не беспокойся, они с этим как-нибудь справятся.

Ему больно смотреть на Ямамото. Потому что не видел его так долго, а теперь тот упорно напоминает о себе, будто специально не давая свыкнуться с давящим чувством в груди, всколыхнувшимся после встречи в кафе. Потому что Ямамото пьян, а он не из тех людей, что пьют просто так, с горя, радости или безделья. Воздух в комнате густой, пропитанный парами спиртного; кажется, щёлкни зажигалкой, и он взорвётся. Это избавило бы Цуну от множества проблем, а мир мафии избавился бы от него.

Но у него нет зажигалки. Он даже курить начать не смог, чтобы хоть так успокоить нервы, а заодно не выглядеть в компании взрослых обстоятельных мужчин снобом. Он просто давился горьким дымом и не понимал, как это возможно — добровольно вдыхать подобную дрянь, прогонять её через лёгкие, задыхаться и считать эту пытку успокоением.

— Я хочу, чтобы ты вернулся, — говорит он неожиданно даже для себя самого. — В семью.

Ямамото никогда на это не пойдёт — Цуна прекрасно об этом знает, потому не видит смысла попусту сотрясать воздух разговором, который не даст результата. И всё же — сотрясает. Он устал, он хочет спать и не может, он чувствует на себе всю ненависть конкурентов, всю остроту их ножей, нацеленных на себя, и весь холод их презрения, его колотит каждый раз, когда приходится собираться на новые переговоры или выслушивать очередного просителя, который не понимает, почему дон Вонгола не может помочь ему убить неугодного человека в обмен на вечную благодарность, деньги или ответную услугу. Он не должен показывать страха; эти люди легко считывают слабость и набрасываются с обнажёнными клыками и когтями, стоит только раз ошибиться.

Зря он обвинил Ямамото в лицемерии. Разве не лицемерие одновременно и желать вернуть человека, и понимать, что больше не сможешь доверять ему, как прежде? Цуна не ждёт от Ямамото подлости, продажи секретов семьи или его личных, удара в спину, но над ним всегда будет висеть зловещей тенью страх новой потери. Он и сейчас висит, отравляя ему жизнь. В какой момент он сам развалит свою семью недоверием и страхом? Самое лучшее, что Цуна мог бы сделать для Вонголы, это уйти, но ему не позволят. У него нет наследников, как и у отца нет других сыновей. Он — заложник своего наследия. У Цуны был шанс из заложника стать хозяином положения, но он не смог удержать этот шанс в руках, упустил его — бестолково и бессмысленно, навесив на себя новые цепи и заперев под новыми замками. Долг. Ответственность. Верность. Но как он может быть верен себе, семье, долгу, слову, если даже самые близкие ему не верны?

+1

16

Ямамото закрывает глаза и понимает, что даже так не чувствует привычной чёткости, мир становится более зыбким, плавно покачивается под нестабильным. Ему не нравится это ощущение и он опасно подаётся назад, запрокидывая голову, жадно вдыхает полной грудью ночной воздух, от которого кругом идёт голова. А может это всё от количества выпитого. Ямамото думал, что так станет легче, должен был понимать, что это лишь самообман: если так хотелось забыть, то стоило тогда переступить порог, когда отдаёшь отчёт своим действиям, но Ямамото всё ещё ясно осознавал, что делает. Но так и не нашёл для себя вдумчивого оправдания — почему. Наверное, даже не пытался. Всё проще, когда не задаёшь вопросов и не ищешь глубины в поступках, позволяешь плыть себе по течению и действовать по инерции.

Он выпрямляется плавно, медленно выдыхая, фокусирует взгляд на Цуне и не сдерживает кривой усмешки, оправдывая сам себя, что в темноте всё равно не различить. Не сдерживает и жёсткости холодной, когда говорит:

— Но они не справляются. — Это неправильно, он знает. Неправильно вообще поднимать об этом разговор. Ещё неправильнее обвинять других в том, чего Цуна сам никому не позволяет сделать. Дело не в том, что кто-то из Хранителей недостаточно предан, недостаточно старается или заботится о нём: Ямамото, как никто, знает, что каждый безоговорочно верит в него и желает только лучшего. От внимания Гокудеры так вообще невозможно ускользнуть. Настолько, что, наверное, в какой-то момент оно могло даже быть удушающим. Он знает, но не может сдержать ледяной злости за то, что позволили Цуне медленно тлеть, и просто наблюдают за этим.

Но это — неправильно. Цуна не заслужил этого. И Ямамото устало трёт лицо ладонью.

— Извини. Я не должен был этого говорить. — Виновато, примирительно улыбается, и думает, что, наверное, он просто устал. Думает, что чем сильнее у свечи пламя, тем быстрее она сгорит до основания. Как много осталось времени у Цуны? Ямамото не хочет терять это время, как не хочет просто смотреть, смиренно принимая действительность, оправдывая себя тем, что от него ничего не зависит и его это больше не касается. Его и правда — не касается. Не должно. Как Цуна и сказал: это давно уже не его забота, быть рядом и защищать — это на совести и в обязанностях остальных, он же эту обязанность добровольно снял с себя, оставив кольцо в руках дона Вонголы и фантомное ощущение на собственном пальце. Не его, но он в последний раз хочет позволить себе эгоизм: со временём всё это забудется, со временем болезненные воспоминания перекроют новые, если не будет ничего, что напоминало бы о них и резало по живому, не отпуская. Хотя бы эти цепи в его силах снять с Цуны и, быть может, тогда будет легче.

Ямамото хочет извиниться ещё раз, сказать какую-нибудь глупость и уйти, никак не объясняя причину своего визита, но следующие слова Цуны выбивают воздух из лёгких, пощёчиной и болезненным в груди настолько, что Ямамото замирает. Смотрит на Цуну сквозь пальцы, прежде чем медленно отнять руку от лица. Если бы он не знал его, то решил бы, что тот издевается. Но он знает, и это кажется ещё большей издёвкой.

Это просто нечестно.

Он подходит ближе медленно, словно хищник, готовый атаковать. Его шаги пьяно-небрежные, но твёрдые и уверенные, бесшумной поступью напряжённой. Ямамото замирает рядом, протяни руку — можно коснуться, — но этого он не делает, склоняется только едва, подаваясь ближе, чтобы поймать чужой взгляд, словно в нём сможет найти все ответы, и на свои вопросы тоже. Говорит себе держать себя в руках. Говорит:

— Почему? — негромко, но твёрдо, хлёстко. Напряжение, держащее его, разбивается вместе с вопросом, пробивает насквозь острыми углами, и ему хочется рассмеяться, но он лишь кривит губы в ломанной улыбке.

— Не ты ли говорил мне, что усидеть на двух стульях невозможно, Цуна? Ты никогда не простишь меня. Ты никогда не сможешь доверять мне. Ты подорвёшь своё положение, которое с таким трудом выстраивал. И ради чего? — Ямамото не может остановиться, его срывает и он даже не пытается взять контроль обратно в руки. Цуна сам не понимает, что говорит, Ямамото — не понимает почему Цуна это говорит. В этом смысла на ноль. Выгоды в этом тоже никакой. Одни недостатки. С таким же успехом можно было подставить голову под пулю.

Что за глупость.
Одна шутка хуже другой.

Ямамото резко подаётся ещё ближе, сжимает пальцы на чужой шее, наваливаясь на него всем весом одним слитным, выверенным движением, опрокидывая на спину и вжимая в кровать, упирается одним коленом о край, нависая сверху. Его взгляд холодный, зрачки расширены от опьянения и исступлённого под грудью.

— Ты знаешь какой я. И можешь солгать, что принимаешь, но мы оба знаем, что это не так. — Он говорит негромко, чётко выговаривая каждое слово, крепче сжимает пальцы на шее, но ясно контролирует силу: этого недостаточно, чтобы отнять кислород, это — такой же ложью, пустой угрозой и предупреждением. Подаётся ещё ближе, внимательно следит за чужой реакцией и остаётся непроницаемым сам, не смотря на то, что уже выдал собственный хаос, выдернутый алкоголем наружу: — Так почему, Цуна? Почему ты хочешь, чтобы я вернулся в семью, где точно так же никто не примет, но может солгать обратное? — Ямамото всё равно, что о нём думают. Всё равно на свою репутацию, что о нём говорят, и что его хотят убить не только враги, но и те, кто когда-то был союзником. Но ему не всё равно на Цуну. Он хотел бы сказать, что и на Вонголу не всё равно, но людей, которые на самом деле оставили след в его душе, даже спустя столько времени, можно было по пальцам пересчитать.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2

17

Да, он действительно говорил о том, что усидеть на двух стульях невозможно. Он вообще много что и кому говорил. Но о сказанном сейчас не жалеет — эта мысль витала вокруг с тех пор, как Цуна сквозь боль, отчаяние и неверие в произошедшее понял, что без Ямамото всё идёт наперекосяк. И не потому, что Ямамото — незаменим для семьи, не потому, что он — важный винтик в системе, которая не будет работать без нужной детали. Он пошатнул сами устои мира, на которые всегда опирался Цуна и верой в которые жил. Дружба — краеугольный камень, друг за друга стоит сражаться, друг ради друга стоит рисковать. Во что он должен верить теперь, когда Ямамото сделал то, чего не ожидал никто — ни друзья, ни враги, ни самые проницательные люди вроде Реборна? На что надеяться, на что опираться?

Это просто уничтожает его. И он не знает, что ответить на такой простой вопрос, чтобы не быть банальным. Ямамото прав: Цуна никогда не сможет простить его. Никогда не сможет доверять. В семье его примет только японский старший состав, и то — не факт, что все. Примет ли его Гокудера? А отец и Реборн? Вот только Цуна настолько устал, что ему всё равно. Бесконечная хроническая усталость делает его бескомпромиссным, ему не нравятся эти изменения в себе, но в данный момент его действительно не волнует, что скажут отец, Реборн и Гокудера.

Он не реагирует, когда Ямамото подбирается ближе, хотя мог бы в одно движение ускользнуть в сторону.  Чувствует чужие пальцы на горле, давление матраса под спиной и затылком, и ждёт наплыва страха, паники, раздражения, — чего угодно, но всего этого нет. Мог бы Ямамото зайти так далеко, чтобы попытаться всерьёз убить его сейчас? Цуна понятия не имеет, он никогда не видел Ямамото в таком состоянии, и всё же думает: мог бы. И с тихим, будто бы приглушённым ужасом понимает, что позволил бы ему это. Он так устал, устал, невыразимо устал. Сколько раз нужно прокрутить в голове это слово, чтобы оно исчезло, унеся с собой отвратительное чувство опустошённости? Цуна жалок, но и на это ему тоже плевать.

Всё должно было пойти совсем не так. Они должны были быть вместе — втроём и всемером. Должны были защищать интересы семьи — свои интересы, сражаться с врагами, отстаивая свои позиции, свою философию, свой взгляд на жизнь. Доверие и тёплые отношения превыше денег и власти. В какой момент Ямамото перестал быть тем, кого Цуна знал в школе? В какой момент сам Цуна перестал быть собой, а превратился в измученную, ненавидящую себя тень? Мир так прост, когда есть чёрное и белое, добро и зло, враги и свои. Серость и отсутствие сторон делают его сложным и грязным.

Если бы он сражался с Бьякураном или даже Занзасом сейчас, то в два счёта проиграл бы. Или опустился бы на то дно, которого так боится достичь — сорвался бы, и Вария осталась бы без босса, как и Джессо. Будь всё по прежнему, Цуна пылал бы уверенностью в том, что его дело — правое, что он никогда не переступит черту, но теперь он не спит по ночам из-за кошмаров, в которых являются убитые им люди, и в панике ждёт того момента, когда станет равнодушным к чужим смертям. Мёртвым внутри. Для него такая жизнь — всё равно что смерть. Но ведь он хороший человек и всю жизнь им был. Он даже не старался для этого — просто был самим собой и поступал так, как велит ему совесть. Где теперь его совесть?

Стало трудно дышать — не из-за чужой хватки, из-за кома в горле. Цуна почувствовал себя так же, как в том кафе в Италии — готовым по-детски разрыдаться и вместе с тем неспособным на это. Острое чувство лживости всей его жизни впилось в грудь, царапая рёбра изнутри. Будто бы он самозванец, притворяющийся кем-то, кого хотят видеть окружающие. Он носит дорогие костюмы, свободно разговаривает на четырёх языках, держит в руках огромную власть и впечатляющий денежный поток, но на самом деле он просто глупый, слабый ребёнок, панически боящийся, что его разоблачат, и правда вылезет наружу.

Он вспомнил боль от процедуры прокалывания ушей: короткая, резкая вспышка, на секунду почти нестерпимая, а затем превратившаяся в мерзкую и ноющую. Вспомнил боль на тренировках Реборна, который не щадил его, натаскивая, как собаку. Вспомнил боль проигрышей и боль предательства. Боль не закаляет — она разрушает, подтачивает, как вода камень, пока от воли и жажды жизни ничего не останется. Его камень почти источен, и возвращение Ямамото ничего не решит.

— Я не собираюсь тебе лгать, — отвечает он, чувствуя, как с трудом шевелятся пересохшие от нервного напряжения губы. — Я не смогу простить тебя. Не смогу доверять. Никто не сможет. — Он сам не замечает, как впивается пальцами в воротник Ямамото, сжимая ткань до боли в суставах. Будет лучше, если Ямамото уйдёт — Цуна чувствует подкатывающую истерику, и Ямамото точно не должен этого видеть. Он больше не член семьи, не друг, не близкий человек. Но — не отталкивает, а притягивает ближе. — Не спрашивай меня, «почему», Ямамото. Просто — вернись. Не в семью — ко мне. Тебя проще ненавидеть, когда ты рядом. — Цуна улыбается, и с этой улыбкой внутри что-то напряжённо звенит, расползается трещинами. Он просто закапывает сам себя. Он ведь уже свыкся, смирился, научился жить с тем, что есть. Но Ямамото решил расшатать и без того хрупкое основание башни его выдержки, и Цуна не придумал ничего умнее, чем помочь ему в этом и просто пнуть башню, свалив её к чёртовой матери. Насколько всё стало бы проще, если бы Цуна просто взял пистолет и застрелился — прямо здесь, в комнате, в которой провёл детство. В пулях есть своё милосердие: если стрелять метко и в правильные точки, умирать будет не больно.

+2

18

Ямамото знает: как раньше — никогда уже не будет.

Он осознал это слишком рано и отчётливо, чтобы понимать сейчас насколько нелепа сама мысль о том, чтобы вернуться. Он никогда и не думал об этом. Приняв решение однажды, он всегда следовал ему. Всегда старался быть искреннем во всём, кроме себя самого — в последнем предпочитал половину правды, что стоит озвучивать и показывать. Но сам он всегда слишком хорошо осознавал её, чувствовал. От себя не убежишь и себя не изменишь. Можно сколько угодно выстраивать стены и наслаивать одно на другое, в надежде, что однажды это перекроет, но «однажды» — самообман. Некоторые вещи невозможно контролировать и невозможно изменить их природу. Это тоже самое, что откусить от яблока и почувствовать гниль, увидеть червей у сердцевины. Никто в здравом уме не станет доедать его и держать в корзине с другими фруктами.

Слова, Ямамото знает — не пустой звук.

Лучше смолчать, чем сказать лишнее.
Слова — такое же оружие и сила; всегда оставляют после себя след. Они — яд концентрированный и спасение в равной степени. Однажды сказанное может разъедать изнутри медленно, пока не оставит после себя ничего, лишь глухую пустоту и саднящее. Однажды сказанное может стать опорой и помочь двигаться дальше.

Нельзя сказать: «Я ухожу», — а потом вернуться со словами «Погорячился». Грош цена словам, которые ничего не стоят и ничего не несут за собой. Это разрушает доверие, ломая его трещинами, пропастью и хлипким под ногами.

Сказанные им тогда слова тоже разрушили доверие. Безвозвратно. И в том был чёткий расчёт, ясная осознанность. То не прихоть и не сиюминутное, в порыве эмоций — Ямамото никогда не принимает решения, основываясь на эмоциях. Ямамото хорошо осознавал последствия.

Он помнит первые месяцы после. Нападение со стороны тех, с кем когда-то был в союзе. Их не за что было винить, они всё правильно сделали: Ямамото предатель, и лучше бы он вскрыл себе вены своим же оружием, чем оставил Семью, которую должен был защищать. Всё движется под властью закона, нельзя оставлять в живых того, кто был настолько близок к дону Вонголы. Кто знал — слишком много. Ямамото не чувствовал зла и не чувствовал обиды. Он вообще ничего не чувствовал, кроме тяжести под грудью, что растекалась по венам и становилась плотнее с каждым шагом и каждым вдохом. Он знал что правильно и что нет. Как должно поступать и что нужно сказать. Но знать и чувствовать, соответствовать не равнозначны. И не было чести в том, чтобы играть роль, которая противоположна действительности. Он знал: тогда стоило ответить тем же — убить. Но Ямамото не стал этого делать. Лезвие катаны легко, словно не чувствуя сопротивления, вошло в деревянный пол, в сантиметре от чужой шеи. Он отпустил их.

А потом всё повторилось снова. И так по кругу. Свой круг Ада Ямамото выбрал сам, не дожидаясь часа, и об этом он тоже не сожалел. Это его выбор, а каждый выбор несёт за собой последствия.

Знал Ямамото и то, как сильно это ударит по Цуне. Но так же знал — хотел верить, — что Цуна справится с этим, как справлялся всегда до этого. Он верил в него. Верил в каждого из Хранителей, в тех, кто был рядом с ним. Нельзя выбросить годы, прожитые вместе, нельзя отказаться от того, что связывало и через что прошли вместе: те эмоция и та связь были неоспоримы. Вот что было бы лицемерием. Утверждать, что это ничего не значило. Ямамото помнил всё. В чём-то это равнозначно тому, чтобы добровольно вогнать себе иглы под кожу, но всё проще, когда сам ты пол и пуст: прошлое становится эхом в памяти, лишённой всяких красок. Можно до мельчайших деталей рассказать, что было и что испытывал тогда; страх и горечь, счастье и эйфорию, жажду жизни. Нельзя — воспроизвести те эмоции и заставить себя вновь испытать их.

Ямамото ошибся.

Они — не справились.

Настолько, что Цуна кажется блеклой копией самого себя — подуй ветер и он рассыплется, не выдержав давления.

Ямамото никогда не думал о том, чтобы вернуться. Не только, потому что считал, что принятым решениям стоит следовать, но и от того, что понимал ещё тогда — лучше не будет. Но, смотря на Цуну сейчас, слушая его, Ямамото впервые начинает сомневаться в этом. Говорят, сделанный выбор, каким бы он ни был — лучший из возможных на тот момент: иначе всё было бы ещё хуже. Ямамото не может с этим согласиться, сущий бред, порой — пустое оправдание собственным просчётам. В том решении он был твёрдо уверен. Но сейчас думает: что если...

И тут же одёргивает сам себя.
Не могло быть никакого «если». Разложение не перестанет быть таковым, если оно изнутри. В конце концов, всё и правда могло стать только хуже. Распространилось бы, как проказа, и выход остался бы только один — выжечь всё, до самого основания, вместе с корнями, чтобы не осталось и следа.

Ямамото слушает Цуну и не понимает. В его словах не было никакой логики. Понимал ли он это сам? Это сущий бред. И не потому, что тот признаёт, что никто не примет Ямамото назад — всё равно на это, — а что буквально подписывается под тем, что ставит всю Вонголу в очередь на плаху. Это разрушит Семью. Просьба Цуны — надломленностью, что ломает и самого Ямамото. Просьба Цуны — иррациональна. Отсроченное, чего Ямамото так хотел избежать, противоположно его желанию сохранить то, что когда-то было несоизмеримо ценным. Они шли к этому вместе, вместе сражались, вместе выстраивали по крупицам, камень к камню. И в конце концов всё рассыпается, как песочный замок. Так ради чего всё это было? Ради чего всё то время и все принятые когда-то решения?

От чужой улыбки почти физически больно.

Ямамото ведь всё уже решил для себя, он точно знал что должен сделать и почему. Но чужая хватка на вороте рубашки крепкая, чужое лицо — слишком близко. Взгляд не чистое небо — бесконечная пасмурность. И что Ямамото должен делать в такой ситуации? Они оба пошли слишком разными дорогами. Оба — слишком разные внутри. И оба — эхо былого.

Он смотрит на Цуну молча, не улыбается. Он думал, что этого будет достаточно, но Цуна принимает самое неверное решение из всех возможных, и это сбивает с толку. Ямамото не хочет этого отчаяния и не хочет, чтобы тот своими же руками разрушал свою жизнь.

Ямамото готов направить оружие против каждого, кто допустил это.

И поступает он так же алогично.

Пальцы с шеи смещаются выше, он давит под челюстью, взгляд — тяжёлая темнота.

— А если я скажу, что мне этого будет мало? — в сущности, всё ведь просто.  Достаточно сделать так, чтобы Цуна не хотел этого, переубедить его. Ямамото решает, что раз кровь на его руках Цуну не останавливает, то самым верным будет подойти с другой стороны. Ямамото — целует.  Он не даёт ему времени на ответ, просто сжимает пальцы на чужом подбородке крепче и сокращает расстояние окончательно, накрывая чужие губы своими грубым требованием, даже не пытаясь быть мягче.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+1

19

Люди преувеличивают значение прощения. Цуна не простил Занзасу его попытку переворота внутри семьи и ту боль, что причинили его офицеры. Они не пощадили никого, даже маленького ребёнка. Себя Цуна тоже не простил — за то, что был вынужден стоять и смотреть, как его друзья рискуют собой. Однако теперь Занзас — ценный союзник, доверие к которому — безоговорочно. Занзас верен — не ему, семье, и этого достаточно.

Не простил он и Бьякурана. На их витке реальности Бьякуран не сделал ничего дурного и ничем не заслужил такого отношения, однако память у Цуны хорошая, когда дело не касается точных наук. Он помнит всё, что случилось в несостоявшемся будущем. Обязан помнить, чтобы не допустить повторения. Он присматривает за Бьякураном, держит его поблизости, потому что так спокойнее и удобнее, и кто-то может даже подумать, что они — друзья. Они хорошо ладят и в деловых вопросах, и по-человечески.

Он не в состоянии простить Мукуро ни всю пролитую им кровь, ни страданий своих друзей. Однако Мукуро, как и Занзас, в своей роли незаменим.

Дело не в них, и не в прощении — в лицемерии. Цуна долго не понимал, почему за ним закрепилась репутация «всепрощающего» человека, ведь он никогда не обещал своим врагам любви и дружбы, а потом осознал: он просто слишком хорошо играет свою роль. С того самого момента, как Реборн смог вбить ему в голову неизбежность будущего, Цуна твёрдо решил, что не опустится на это дно. Не позволит жестокости затмить ему глаза. Не позволит злости и мести руководить его действиями. Если он кого-то карал, то с холодной головой и руководствуясь необходимостью. Ради будущего — своего и своей семьи. Поэтому Ямамото и не нужно прощение — оно нужно самому Цуне. Прощение за то, что не уберёг своего лучшего друга от тьмы. И за то, что сам чувствует её ледяное дыхание в затылок.

Взгляд Ямамото тяжёл и непроницаем, а лицо кажется сосредоточенным. Лицо, которое почти начало стираться из памяти. Лицо одного из самых близких для Цуны людей — лицо предателя. В какой-то момент он начал раздражаться от одного только вида Гокудеры — просто потому, что тот своим видом напоминал: когда-то их было трое, а теперь Ямамото ушёл. Цуна слишком уважал Гокудеру, слишком его ценил и любил, чтобы позволять себе срываться, а потому затолкал свои ассоциации и эмоции как можно глубже, безмятежно улыбаясь и игнорируя любые вопросы, связанные с Ямамото. Гокудеру при всём его невероятном уме очень легко обмануть. Он слеп, и Цуна благодарен этой слепоте.

Чужие пальцы начинают доставлять дискомфорт, но Цуна молчит. Больнее, чем было после его ухода, Ямамото уже не сможет сделать. Его предательство — Рубикон, после которого просто перестаёшь чувствовать оттенки боли и понимать её градацию.

Его ответ — не то, что ожидал услышать Цуна. Слишком туманный, неопределённый и бессмысленный. Ему просто нечего предложить Ямамото. Нечем заинтересовать его. В противном случае Ямамото давно бы сделал это — вернулся бы домой, а Цуна придумал бы красивую легенду о сверх-секретном задании, ради которого был разыгран «спектакль» с предательством. Цуна лжёт легко, как дышит — наверное, отчасти поэтому он так и не смог научиться доверять Бьякурану. В этом они похожи, с той лишь разницей, что ложь Бьякурана — прихоть, а ложь Цуны — во благо других.

Он не успевает даже закончить мысль и решить, что ответить. Губы Ямамото — как раскалённый уголь, обжигающий и болезненный. Внутри вспыхивает только одна эмоция — непонимание. Он не понимает, зачем, почему, ради чего? Цуна не может себе этого позволить — даже взглянуть в сторону другого мужчины, если только окончательно не решит свести счёты с жизнью.

А потом он понимает, что в других обстоятельствах послал бы всё к чертям, потому что это — Ямамото. Потому что Цуна действительно его любит. Потому что он не только лицемер, но ещё и двуличный дурак, обожающий уходить в отрицание. Понимает — но не принимает, потому что напор Ямамото иррационально пугает. Он напрягается, но внутри всё обрывается от нестерпимого желания вцепиться в Ямамото обеими руками. Вместо этого Цуна впивается пальцами свободной руки в простынь, чувствуя, как звенит внутри нить, на которой держится его самообладание. В нём всё рушится, и Ямамото своим поступком ничего не упростил. Им нужно закончить разговор, но Цуна не находит в себе сил оттолкнуть его — целует в ответ. Он всегда был слабовольным, потакающим своим слабостям. Во рту — неприятный привкус алкоголя, но Цуне плевать. Если бы всё было по-другому — без этой грубости, в другом месте и в другое время, помимо изумления он чувствовал бы смущение и, быть может, даже ощутил бы себя счастливым. Но сейчас он не испытывал ничего, кроме опустошающего отчаяния со вкусом спиртного и глухой, будто бы припылённой ненависти: Ямамото сделал то, чего не удавалось никому — сломал его.

+2

20

Быть снова здесь, в этом доме, в чужой комнате — было в этом что-то от жестокой иронии. Ямамото никогда не возвращался сюда, после того, как покинул Вонголу. Он и отца видел редко, пальцев одной руки хватит, чтобы сосчитать сколько, что уж говорить о доме Цуны. Ямамото прекрасно осознавал риск, не за себя — за отца и за людей, невольно оказавшихся рядом. Он стал человеком, которого жаждали убить слишком многие, и кто пошёл бы ради этого на что угодно. Ямамото осознавал это, знает это слишком хорошо и сейчас: он встречает таких до сих пор, не смотря на то, что всё стало будто бы спокойнее. У него берут заказы, за ним приходят не только для того, чтобы отнять его жизнь. Но это не значит, что спать он стало спокойнее, что столкновений становилось меньше. Стало больше, крови и тёмных ночей — больше. Безопасность — такое же прошлое, её попросту нет. Он знал, на что шёл и что больше не будет плеча, на которое можно будет облокотиться в усталости, не будет и людей рядом, с которыми можно поговорить обо всём и ни о чём одновременно. Никогда уже не будет. Малая цена, впрочем. Ямамото не жалел, он был готов к этому и принимал всё, что имел, без лишних эмоций — эмоции он тоже оставил в прошлом.

Этот дом — ворох воспоминаний со времён, когда они все ещё были подростками. Они собирались здесь, вместе готовились к экзаменам, кидали камни в окна и стучали в дверь, как в дом родной; таким это место и было — родным. Они все стали семьёй друг для друга, настоящей семьёй, а не просто связанные обязательствами. И всех их собрал вместе Цуна. Он тот огонь, на которой собираются мотыльки, но не обжигает — согревает. И это тепло было самым ценным — это тепло Ямамото хотел сохранить во чтобы то ни стало, даже ценой предательства. Ему не нужно было понимание и не нужно было прощение. Всё, чего он хотел, это сохранить то, что у них когда-то было и где ему уже не было место.

Если бы Ямамото мог, он бы никогда не вступал в Вонголу, чтобы не уничтожить всё своими руками. В этом тоже была ирония: оказывается, не было верного решение: чтобы он ни решил, всё уничтожает, чего касается, словно проказа. Разъедает Цуну, словно мучительная болезнь, и выжигает. От былого яркого света и тепла не остаётся следа, свет блекнет, тепло холодает. Остаётся иллюзия, едва различимый мираж, как наваждение былого, маска, намертво въевшаяся в чужое лицо, а за ней — нет ничего. Это Ямамото просто уничтожает.

Если бы Ямамото мог, но он знает, что нельзя оборачивать время вспять и менять события. Никогда не знаешь, чем это может обернуться, и никогда не можешь предсказать как сильно повлияло то или иноё твоё решение на течение времени. Что если бы в таком случае какая-то битва обернулась фатальным? Он бы никогда не обрёк Цуну на это, в нём никогда не хватало эгоизма, не хватает его и сейчас.

Верного решения нет, есть только то, что они выстроили и разрушили собственными же руками. И как восстановить разрушенное, что если сам фундамент в трещинах, местами — в крошево?

Возвращаться, тем не менее, Ямамото не собирается, это всё ещё равнозначно тому, чтобы самому занести катану над головой Цуны, одним взмахом — лишь его её. Ямамото не видит ни одного варианта, когда всё могло быть иначе, Цуна тоже не даёт ему их, так к чему тогда об этом думать вообще? К чему было бередить старые раны.

Ямамото думает, что напором и действием, которого Цуна точно не ожидает и не приемлет он сможет переубедить его и заставить понять, насколько поспешна и нелепа была его просьба, но вместо того, чтобы оттолкнуть — Цуна отвечает на поцелуй. Вместо колючего холода, Ямамото получает такой же колючий жар и от этого почти чувствует растерянность. Он не ожидал этого и не думал о том, что делать дальше, тем не менее, поцелуй не разрывает, не показывая собственного смятения, глаз не закрывает тоже, внимательно вглядываясь в чужое лицо в надежде считать оттенки чужих эмоций. Ямамото целует напористо, глубоко — почти сразу, а потом ведёт свободной ладонью по чужой груди, по боку плотно — сминает в пальцах ткань рубашки и резко дёргает вверх, вытаскивая из-под брюк и накрывая ладонью низ живота.

Отстраняется, но руку не убирает, лишь пальцы на подбородке разжимает, отпуская и опираясь ладонью о кровать, говорит:

— Ты пожалеешь об этом, Цуна, — и не уточняет о чём именно, как и не поясняет — почему.[status]silence.[/status][icon]https://i.imgur.com/Veh7kGP.png[/icon][sign]—[/sign]

+2


Вы здесь » KHR! Vendetta del Caduto » Piazza G. Verdi № □ □ □ » Изломанная жизнь [KHR!]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно